Там — «бедный», тут — «бедненький». Совпадение почти дословное:
В-третьих. И ритм, и синтаксис стихотворения — специфически пушкинские. Сравни:
Мчатся бесы рой за роем…
Или:
Лешим по лесу он бегал…
И там и тут — четырехстопный хорей.
Но главное все-таки не это. Главное, что и там и тут художсствснно изображается своеобразное поведение отдельных представителей нечистой силы в условиях дореволюционной российской действительности.
В стихотворении «Бесы» Пушкин изобразил деятельность бесов «средь белеющих равнин». В «Сказке о попе и о работнике его Балде» бесенок функционирует на берегу моря. Оставалась неисследованной жизнь бесов в самой типичной для среднерусской полосы обстановке — в обстановке леса. И вот Пушкин решил восполнить этот художественный пробел. Так родилось стихотворение «Бледно серый бедный бес». И т. д. и т. п. в том же роде.
Хочу сразу предупредить, что я заранее согласен с теми, кто считал эту нарисованную мною картину придуманной крайне неизобретательно. В самом деле. Как говорили те же Ильф и Петров, придумать можно было бы и посмешнее.
Но есть у этой моей незатейливой выдумки одно несомненное преимущество перед любым художественным вымыслом. Состоит оно в том, что эта так называемая выдумка в значительной степени основана на строго проверенных фактах.
2
Двадцать шестого ноября 1949 года главный библиограф ленинградской Государственной Публичной библиотеки имени М.Е. Салтыкова-Щедрина Д. Альшиц среди рукописных книг, принадлежавших П. Вяземскому (сыну Петра Андреевича), обнаружил «какие-то листки». Листки содержали текст, состоящий из восемнадцати стихотворных строф и восьми строчек, имевших структуру онегинской строфы. Изучив текст, Д. Альшиц пришел к выводу, что перед ним не что иное, как знаменитая, якобы сожженная Пушкиным десятая глава «Евгения Онегина». В этом убеждении его особенно укрепил тот факт, что найденный им текст включал в себя строки, расшифрованные в свое время П. Морозовым.
Шестого декабря 1949 года рукопись эта «по причинам, не зависящим от Д.Н. Альшица» была утрачена, но летом 1950 года текст ее был им восстановлен по памяти.
В 1956 году профессор И Гуторов опубликовал (с некоторыми искажениями) этот текст в XXVII выпуске «Ученых записок Белорусского государственного университета имени В.И. Ленина». Публикация эта подверглась уничтожающей критике (Д.Д. Благой. О казусах и ляпсусах. — «Новый мир», 1957, № 2, с. 256 – 260).
Помимо Д. Благого, текст этот сочли литературной подделкой такие видные советские пушкинисты, как С. Бонди, Т. Зенгер, Б Томашевский, И. Фейнберг.
История, однако, на этом не кончилась.
В № 13 альманаха «Прометей» (М., 1983) под рубрикой «Поиски, находки, гипотезы» и под интригующим названием «Апокриф?.. Или…» Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский вновь опубликовали этот текст, снабдив его развернутым комментарием. Ссылаясь на то, что текст, опубликованный И. Гуторовым, содержал грубые искажения, они сочли нужным еще раз рассмотреть «спорный» вопрос о том, является ли текст, найденный в свое время Д Альшицем, литерагурной подделкой пли перед нами на самом деле подлинный (хотя и искаженный местами) текст десятой главы «Евгения Онегина».
Выводы авторов этой новой публикации довольно скромны:
…Мы считаем, что его (то есть текст Д. Альшица. — Б. С.) не следует предавать забвению, не объявляя, конечно, текстом Пушкина. Но включить его в раздел «Dubia»[3], привлечь к нему внимание, несомненно, нужно, ожидая либо новых поисков и находок, либо основательного доказательства того, что эти поиски не дали результатов.
Итак, опять эта проклятая неизвестность!
Какие же аргументы приводят Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский, пытаясь доказать, что текст, найденный в свое время Д. Альшицем, быть может, все-таки не подделка?
Рассмотрим для начала один из этих аргументов представляющийся авторам новой публикации наиболее серьезным.
Пушкинисты, высказывавшие сомнение в принадлежности этого текста Пушкину, особенно упирали на следующие строки, обращенные к русскому народу:
Скажи, зачем ты в самом деле
Так долго носишь гнет господ?
Зачем в военную годину,
Уже держа в руках дубину
Ее ты рано опустил?
Они справедливо указывали, что строка «Уже держа в руках дубину» восходит к известной фразе Л.Н. Толстого: «Дубина народной войны поднялась со всею своею грозною и величественною силой». Текст Д. Альшица, таким образом, мог быть сочинен лишь после «Войны и мира».
Как же Л. Тимофеев и Вяч. Черкасский опровергают этот резонный довод?
А вот как:
…Сначала необходимо было определить, что образа «мужика с дубиной» не было у Пушкина, и он впервые появился у Толстого. Такой проверки сделано не было.
Сделав «такую проверку», авторы новой публикации, ликуя, обнаружили у Пушкина ряд упоминаний «мужика с дубиной». Мало того, «мужики с дубинами», оказывается, ходили у Пушкина даже не только в одиночку, но и парами, и даже целыми группами:
…Я увидел рогатку и караульного с дубиною. Мужик подошел ко мне…
— А где ваши господа? — спросил я с сердечным замиранием…
— Господа-то наши где? — повторил мужик. — Господа наши в хлебном анбаре…
В Хлебный анбар находился на дворе. У запертых дверей стояли два мужика также с дубинами.
Это из пропущенной главы «Капитанской дочки». Далее приводится цитата из «Заметки о холере»:
Несколько мужиков с дубинами охраняли переправу через какую-то речку.
И вот — ВЫВОД:
Как видим, образ мужика с дубиной появляется у Пушкина не раз и, так сказать, с окраской агрессивности.
В Упоминания мужиков с дубинами действительно встречаются у Пушкина не раз. И ничего удивительного в этом нет, поскольку в той действительности, которую изображал Пушкин, довольно часто попадались как мужики, так и дубины. Но сама по себе фигура мужика с дубиной еще не является художественным образом. А вот «дубина народной войны» — это уже художественный образ, равно как и народ, который «уже держа в руках дубину», слишком рано ее опустил. У Толстого «дубина народной войны» поднялась, в тексте Д Альшица и опустилась (слишком рано). Иными словами, перед нами — одна и та же метафора. А конкретные мужики с дубинами, которые там и сям попадаются в различных пушкинских текстах, никакого отношения к этой метафоре не имеют. И, право, вовсе не надо обладать специальным филологическим образованием, чтобы это заметить.
Но это только начало. Рассмотрим еще одно возражение Л. Тимофеева и Вяч. Черкасского, адресованное скептикам, не желающим при питать текст Д. Альшица сочинением Александра Сергеевича Пушкина:
Следующим аргументом пушкинистов было наличие в тексте чуждых, по их мнению, Пушкину оборотов. Б.В. Томашевский считал, что выражение «корчил