Довольно скоро выяснилось, что «интернационал» — только выписка, прикрывающая извечные, непреходящие, традиционные для всякой империи цели. Быстрее всего это поняли недавние враги большевистской революции:
Февраль, к чему он привел? Он привел к Брест-Литовскому миру и расчленению России. А Октябрь? К чему привел Октябрь? Октябрь привел к тому, что Россия стала единой, что Россия стала победительницей Гитлера или побеждающей Гитлера, надеждой мира. Когда мы видим достигнутые цели, лучше приучаешься ценить средства, при помощи которых достигается эта цель.
Так говорил (по свидетельству М. Вишняка) один из главнейших деятелей Февраля — Павел Николаевич Милюков.
Было бы еще не так удивительно, если бы такой неожиданный поворот в сознании бывшего лидера кадетов произошел после нападения Гитлера на Советский Союз. Смертельная опасность угрожала самому существованию России как государства. Тут уж было не до политических разногласий. Но совершенно в том же духе Милюков высказывался и раньше. В 1939 году, когда не Финляндия напала на Советский Союз, а Советский Союз — на маленькую Финляндию, Милюков решительно стал на сторону СССР. «Мне жаль финнов, — говорил он, — но я за Выборгскую губернию».
Особенно удивляться тут не приходится: человек, ушибленный имперской идеей, всегда будет на стороне империи, под какой бы новой вывеской эта империя ни выступала.
Да, большевикам удалось восстановить распавшуюся в 1917 году империю Петра и продлить ее существование еще на несколько десятилетий. Но сейчас и этот, добавочный срок, отпущенный ей историей, подошел к концу.
Когда наступит этот конец и каким он будет — сказать трудно. Нам остается только с тревогой и надеждой повторять ставший вдруг таким насущным, острозлободневным старый пушкинский вопрос:
Куда ты скачешь, гордый конь,
И где опустишь ты копыта?
СТОИТ ЛИ СТОЛЬКО МУЧИТЬСЯ, ЧТО БЫ УЗНАТЬ ТАК МАЛО
(К спорам о десятой главе «Евгения Онегина»)
— Видите ли, профессор, — принужденно улыбнувшись, отозвался Берлиоз, — мы уважаем ваши большие знания, но сами по этому вопросу придерживаемся другой точки зрения.
— А не надо никаких точек зрения! — ответил странный профессор…
— Но требуется же какое-нибудь доказательство… — начал Берлиоз.
— И доказательств никаких не требуется, — ответил про4>ессор…
Михаил Булгаков. «Мастер и Маргарита»
А для низкой жизни были числа…
Николай Гумилев. «Слово»
1
Илья Ильф и Евгений Петров в одном из своих фельетонов мимоходом коснулись сомнительных художественных достоинств известного в свое время стишка, с помощью второго гимназисты зазубривали слова, содержащие в себе букву «ять»[2].
Сюжетной основой этого маловысокохудожественного произведения явились странные поступки одного бело-серого бедного Леса. Этот нетипичный представитель нечистой силы вдруг решил переквалифицироваться в лешие, сбежал в лес, съел в означенном лесу невкусный обед, состоящий из редьки и хрена, и тд. и т. п. Дело кончилось тем, что герой стихотворения в конце концов «за бедный тот обед дал обет не делать бед».
Решив подвергнуть уничтожающей критике этот популярный в годы их детства стишок, авторы фельетона могли пойти разными путями.
Можно было упирать на идеологическую несостоятельность произведения. Или на то, что неведомый его создатель недостаточно хорошо изучил жизнь чертей, леших, бесов, анчуток и прочей нечисти. Сославшись на фольклорные и иные источники, можно было сравнительно легко доказать, что ни один уважающий себя леший не стал бы есть обед, состоящий из редьки и хрена, не говоря уже о том, что ни редька, ни хрен, как известно, в лету не растут.
Можно было пойти и принципиально иным путем, разобрав стихотворение с позиций модного в те годы формального метода. Тут на пару и Петрову могли бы помочь такие серьезные теоретические работы, как, например, книга Б. Эйхенбаума «Мелодика русского лирического стиха» (1922), или исследование Ю. Тынянова «Проблемы стихотворного языка» (1924), или в высшей степени компетентная книга Г. Винокура «Критика поэтического текста» (1927).
Как видим, возможностей у авторов фельетона было много. Но они не воспользовались ни одной из них.
Они нокаутировали свою жертву одним коротким выпадом, одновременно расправились как с убогой формой стихотворения, так и с его незатейливым содержанием. «И форма и содержание этого стиха, — лаконично отметили они, — говорят за то, что писал его не Пушкин, не Александр Сергеевич. Как-то не очаровывал этот стих. Не дул от него ветер вдохновения…»
К этой исчерпывающей характеристике не было добавлено ни единого слова. Причины такого подчеркнутого лаконизма коренились не в том, что Ильфу и Петрову лень было обосновать свою позицию, сделать ее более доказательной. И не в том, что им помешал это сделать недостаток эрудиции или литературного мастерства.
Просто-напросто они были уверены, что в дополнительных аргументах нет решительно никакой нужды, потому что все качества указанного произведения и без того как на ладони.
То, что Александр Сергеевич Пушкин к нему руку не приложил, справедливо решили они, доказывать не надо, ибо это есть истина, как говорят математики, не требующая доказательства.
Тем дело и кончилось.
А ведь все могло и не обойтись так гладко. Вот попался бы этот их фельетон на глаза иному ученому-литературоведу, и тот возмутился бы. —
— То есть как это так не дул ветер вдохновения? Что это за вкусовщина такая?
И строго научно, как дважды два четыре, доказал бы, что и форма, и содержание этого стихотворения говорят как раз за то, что не кто иной, а именно сам Александр Сергеевич Пушкин лично сочинил этот стихотворный перечень разнообразных бедствий, обрушившихся на голову несчастного бело-серого беса.
Во-первых, у Александра Сергеевича издавна был особый интерес к теме нечистой силы. См. стихотворение «Бесы»:
Бесконечны, безобразны,
В мутной месяца игре
Закружились бесы разны,
Будто листья в ноябре…
Сколько их! куда их гонят?
Что так жалобно поют?
Домового ли хоронят,
Ведьму ль замуж выдают?..
Во-вторых, образ бело-серого беса, на которого свалились все вышеописанные неприятности, представляет собой дальнейшую разработку фигуры незадачливого бесенка из «Сказки о попе и о работнике его Балде». Сравни:
Прибежал бесенок, задыхаясь…
Или:
Бедненький бес
Под кобылу