Характерна решительность выбора: сразу, бесповоротно, с одного взгляда, одним сердечным движением. Что-то похожее есть и в выборе народом Пушкина как безраздельно первого и своего.
Предопределенность такого выбора особенно наглядна на известных социальных уровнях, большей частью невысоких, где живут без особых претензий, где отсутствуют особые «культурные амбиции», но есть живая душа. На таких уровнях дело не вполне даже зависит — страшно вымолвить — от степени осведомленности о Пушкине. Можно знать немного его стихотворений, что-нибудь из сказок и повестей, самое главное из истории жизни его и смерти — и этого может оказаться достаточно для понимания с первого взгляда, для любви «заочной», любви»по портрету», встречающейся в народных сказках и сближающей народное чутье с той интуицией, о которой Пушкин писал: «Гений с одного взгляда угадывает истину…».
Все это больше смахивает на мелодекламацию, нежели на науку. Но если все же попытаться разглядеть за этим густым слоем высокопарной патетики какое-то реальное содержание, выйдет примерно следующее.
Народ гениальным своим чутьем угадал в пушкинских творениях наиболее совершенное воплощение истины, добра и красоты. Он выбрал Пушкина так же безошибочно и точно, как тысячу лет тому назад «сразу, бесповоротно, одним сердечным движением» выбрал из многих лжеучений и вер единственно истинную православную веру.
Иными словами, истина, содержащаяся в пушкинских творениях, была постигнута народом не как итог познания, а совершенно иным способом: путем божественного откровения.
Тут все неправда.
Начать с того, что и веру православную избрал вовсе не народ. Чтобы не ходить далеко (хоть есть и другие источники), обратимся к той же «Повести временных лет»:
…Избрали мужей славных и умных, числом десять, и сказали им: «Идите сперва к болгарам и испытайте их». Они же отправились…
«Повесть временных лет»
Они же — эти самые десять мужей — и выбрали греческую веру.
А дальше, как говорится в той же «Повести временных лет», дело было так:
Корсунь же отдал (Владимир) грекам как вено за царицу, а сам вернулся в Киев. И когда пришел, повелел опрокинуть идолы — одних изрубить, а других сжечь. Перуна же приказал привязать к хвосту коня и волочить его с горы по Боричеву взвозу к Ручью, и приставил двенадцать мужей колотить его жезлами… Когда влекли Перуна по Ручью к Днепру, оплакивали его неверные, так как не приняли еще они святого крещения. И, притащив, кинули его в Днепр. И приставил Владимир к нему людей, сказав им: «Если пристанет где к берегу, отпихивайте его». Они же исполнили, что им было приказано…
«Повесть временных лет»
Итак, слуги княжеские выполняли то, что им было приказано, а народ, не принявший еще святого крещения, оплакивал прежнюю < пою веру и не очень-то стремился принимать новую.
Но, в конце концов, не будем осуждать В. Непомнящего за то, что он выбрал из «Повести временных лет» ту, а не другую цитазу. Это ведь всего лишь метафора. Автор волен выбирать любые метафоры, важно лишь, чтобы за метафорой вставала истина.
Какая же истина встает за метафорой В. Непомнящего?
А вот какая:
Творчество Пушкина — металитература; типология, которая в нем содержится, есть типология бытийственная (включающая в себя также и художество); роль его — сверхлитературная, человеческая.
Там же
Теперь понятно, почему знать Пушкина и даже читать его вовсе не обязательно. То есть если кому охота наслаждаться этим самым «художеством» — пусть его! Вольному воля… Но главное в Пушкине, самое сокровенное в нем, самую суть феномена, именуемого этим коротким именем «Пушкин», можно постичь и не прочитав ни «Бориса Годунова», ни «Евгения Онегина», ни «Медного всадника», ни «Капитанской дочки». Разве только «немного стихотворений, что-нибудь из сказок и повестей». Да и то не обязательно. Так же как для истинной веры вовсе не обязательно постичь все премудрости теологии: довольно лишь истово и благоговейно приложиться к мощам или святой иконе.
Бедный Пушкин! Он-то ведь совсем другого хотел!
Зная наперед, что слух о нем «пройдет по всей Руси великой», он гораздо больше ценил, что славен будет до тех пор, «пока в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Потому что поэту нужно не обожание, не ритуальные почести, не поклонение, а понимание.
Пушкин, конечно, порадовался бы, видя толпу людей, несущих к его памятнику цветы. Но превыше всех рукотворных памятников ценил он другой — нерукотворный.
Живу, пишу не для похвал,
Но я бы, кажется, желал
Печальный жребий свой прославить,
Чтоб обо мне, как верный друг,
Напомнил хоть единый звук.
И чье-нибудь он сердце тронет,
И сохраненная судьбой,
Быть может, в Лете не потонет
Строфа, слагаемая мной…
Не о гранитных постаментах и бронзовых изваяниях меч тал он, а совсем о другом:
Душа в заветной лире
Мой прах переживет и тленья убежит.
Не просто душа, а душа в заветной лире.
В книге В. Непомнящего «Поэзия и судьба», на которую я все время ссылаюсь, собраны статьи, написанные по разным поводам и в разные годы. Но их объединяет некое внутреннее единство. Это отмечает и сам автор:
Готовя эту книгу, я пересмотрел работы, написанные «по случаю». Оказалось, что их объединяет общая тема, которая тем важнее, чем нечаяннее она сказывалась на протяжении почти 20 лет в этих очень разных публикациях.
Эта тема — создаваемый автором миф о Пушкине.
Указание на то, что миф этот создавался не осознанно, а, так сказать, нечаянно, непроизвольно, по-видимому, должно подтвердить его истинность.
В противоположность старому, давно похороненному мифу о Пушкине-дворянине, равнодушном к бедствиям