Одним из таких сорвиголов оказался и Ванька Шахрин — худощавый парень среднего роста с густой шевелюрой светло-русых волос, спрятанных под немного великоватым ему картузом.
Если честно, Ванька был беглым. Вы, наверное, удивитесь, как можно быть беглым после того, как в России отменили крепостное право? Но Шахрин сумел. История эта началась лет десять назад, когда Ванькин отец — крепостной одного из князей Гагариных — погиб, придавленный спиленным деревом в господском лесу. Убитая горем молодая вдова долго не зажилась, и вскоре Ванька остался совсем один.
Вот тут-то и хватил малец горюшка. Родных у него никого не осталось, а община хоть и не бросила, но чужой он и есть чужой. Пока летом пас деревенское стадо, его по очереди кормили, а вот зимой… К счастью, в это самое время старый князь потребовал от управляющего прислать к нему для прислуги пару девок помоложе и пофигуристей, понятно для каких дел, а тот, недолго думая, отправил вместе с ними и Ваньку. Дескать, может и он на что сгодится…
Вот так Шахрин стал дворовым. Сначала помогал на кухне, мыл посуду, выносил помои и вообще помогал всем, чем мог. Сироту при этом, конечно, шпыняли все кому не лень, но хоть не голодал. Затем благообразного и смышленого парнишку приметили и сделали сначала казачком, а потом приставили к молодому барину — внуку владельца усадьбы.
Казалось, жизнь наладилась. Юный князь оказался человеком не злым, зря своего слугу не обижал и любил, помимо всего прочего, побродить с ружьем. Неотрывно находящийся при барчуке Ванька выучился сначала грамоте, а потом обращаться с ружьем и стрельбе. Ну и все прочее, что порядочному слуге положено. Одежду чистить, трубку набивать, кофий заваривать.
Но в 1853 последнем предвоенном году молодой барин поступил в Пажеский корпус, но Ваньку с собой не взял. То ли не положено было, то ли еще почему. Потом началась война, старый князь помер, вступившие в наследство родственники поспешили разделить свалившееся на них богатство. Но если с имениями и капиталами разобрались быстро, то многочисленную дворню недолго думая отправили на торги. А вместе с ними и Ваньку.
С новыми хозяевами ему не повезло. Привыкшего к сытной еде, добротной одежде и гуманному обращению парня держали в черном теле и секли за малейшую провинность. Но если остальные крепостные воспринимали такое отношение как норму, то в Ивана будто бес вселился. Почему меня продали как скотину на ярмарке? Отчего чужой человек указывает, что мне делать и за каждую мелочь грозит расправой? Почему хозяева свободны, а я раб? — спрашивал он себя и не находил ответа. Отчего стал лениться и грубить, за что был неоднократно бит.
С таким настроем одна дорога — в разбойники, но тут вышел манифест об освобождении крестьян. И если большая часть дворовых встретила известие о воле без всякого воодушевления, то Шахрин только что не плясал от радости.
— Век бы вас не видеть! — решил он про себя и хотел уйти, но тут выяснилась одна заковыка.
Если деревенских согласно положениям манифеста чохом освободили, то дворовые должны были отслужить своим барам еще два года и только после этого становились вольными людьми. Но Ивану было уже невмоготу, и он решил, что при первой же возможности сбежит. Все одно в такой неразберихе толком искать не станут. А тут объявили, что начат набор переселенцев на Дальний Восток и в Русскую Америку.
— Чего там хоть делают, в Америке-то? — угрюмо поинтересовался он у вербовщика.
— А все подряд, — подмигнул ему приказчик Российско-Американской компании. — Хочешь землю паши, хочешь зверя для компании бей.
— А ружье дадите?
— Да хоть два. Отработать только придется…
— На это я согласный.
— Тогда давай паспорт!
— Э… не взял с собой.
— Беспаспортный, значит, — понимающе усмехнулся вербовщик. — Ничего, нам всякие люди сгодятся. Держи вот, — протянул он ему бумагу из плотного картона с надписью «посадочный талон». — Приходи через неделю к пристани вот с этим. Корабль называется «Ситка», не забудешь?
— Чего там помнить, чай не дурак.
— Вот и хорошо. А теперь ступай себе с Богом, у нас еще дел много.
— А если он убивец? — спросил у приказчика сидевший за соседним столом товарищ. — Или разбойник какой?
— Большое дело, — зевнул вербовщик. — Одним варнаком больше, одним меньше. Тлинкиты вон, индеане тамошние, вообще, сказывают, людоеды. И ничего, живут люди. Лучше пусть он на Аляске разбойничает, чем окрест Сенной площади колобродит да в Вяземской лавре ошивается.
— Тоже верно.
Первый переход до Киля не занял много времени. Экономя уголь, шли под парусами. Погода хоть и не баловала, но все же неприятных сюрпризов не преподнесла, и вскоре мы оказались у берегов Дании. Стася в первые дни немного страдала от морской болезни, но потом организм адаптировался, и она стала получать удовольствие от путешествия.
В отличие от нее Николка, искренне считавший себя опытным морским волком, не испытывал никаких неудобств. Облазив весь корабль от клотика до трюма, он успел свести знакомство со всеми участниками экспедиции от командира корабля до последнего матроса. Веселый и приветливый мальчуган очень скоро стал любимцем команды. Офицеры приглашали его в кают-компанию, скучавшие по собственным детям матросы дарили самодельные игрушки.
Киль нас встретил салютным залпом с крепостных батарей и зимовавшего здесь броненосца «Не тронь меня». В порту нас (и в особенности юного герцога Голштинии) встречали толпы народа, среди которых выделялась группа молодых и не очень людей, одетых в разномастную форму, отдаленно напоминавшую мундиры голштинской гвардии моего прадеда. Старший из них со знаками различия капитана обратился к нам с приветственной речью, из которой следовало, что они счастливы служить своему герцогу и готовы отправиться с ним хоть на край света!
— Что они хотят? — удивленно посмотрел я на посланника при Датском дворе барона Унгерн-Штенберг, которого я хорошо знал еще со времен Копенгагенской конференции.
— Призыв вашего высочества переселяться в Американские земли достиг и здешних земель, — пожал плечами Эрнест Романович, происходивший, как и многие другие российские дипломаты, из прибалтийских немцев. — По большей части это младшие сыновья здешних фермеров и гильдейских мастеров. Как это ни прискорбно, но на родине у них нет будущего. Вот они и хотят переселиться куда-нибудь, в поисках лучшей доли.
— Вот оно что, — кивнул