— Терняев, — произнёс Ордин, и одно имя заставило Софью напрячься. — Он подобрался слишком близко. Задаёт правильные вопросы. Нашёл связь между девушками.
Софья молчала, изучая лицо гостя. Черты его не изменились за годы знакомства — ни новой морщины, ни намёка на возраст. Только глаза становились холоднее с каждой встречей.
— Терняев делает свою работу, — ответила она. — Как положено офицеру госбезопасности. Четыре трупа за короткий срок — это не может остаться незамеченным.
— Пять, — поправил Ордин. — Алина Морозова скончалась сегодня в Склифосовского. Не выходя из комы.
Внутри что-то сжалось — не от страха. От сожаления. Софья помнила Алину — юную балерину с цепкой памятью и способностью к анализу. Одну из лучших агентов «Гетеры».
— Мне не докладывали, — голос остался ровным.
— Это произошло несколько часов назад, — Ордин пожал плечами, словно смерть молодой женщины была статистической погрешностью. — И не совсем естественным путём.
Софья поднялась, подошла к буфету. Достала бутылку армянского коньяка и две рюмки на тонких ножках — единственную роскошь, которую себе позволяла. Налила, вопросительно взглянула на Ордина.
— Нет, благодарю, — покачал головой Ордин. — Предпочитаю сохранять ясность ума. Особенно сегодня.
Софья пожала плечами, убрала вторую рюмку в буфет. Сделала глоток, чувствуя, как тепло разливается по горлу. Не алкоголь ей был нужен, а ритуал, позволяющий собраться.
— Что ты хочешь от меня, Григорий? — спросила она прямо. — Чтобы я устранила Терняева? Это не в моей компетенции.
Ордин улыбнулся — с явным снисхождением, как улыбаются ребёнку, сказавшему очаровательную глупость.
— Терняев — лишь верхушка айсберга. Ты понимаешь, что за ним стоят силы серьёзнее, чем один майор госбезопасности. Серов даёт ему карт-бланш не просто так. Идёт большая игра.
Он поднялся с кресла одним плавным движением — слишком совершенным для обычного человека. Прошёл к окну, отодвинул занавеску. Огни соседних домов отражались в его глазах, но не делали их теплее.
— Ты помнишь, как всё начиналось? — спросил он, не поворачиваясь. — В сорок третьем, когда Сталин вызвал тебя в свой кабинет?
Софья вздрогнула. Тяжёлый взгляд Иосифа Виссарионовича, тихий вкрадчивый голос, запах табака из трубки — всё нахлынуло разом, словно не было прошедших лет, смерти вождя, всех изменений в стране.
— Помню, — ответила она. — Как и то, что ты уже был там, стоял за его креслом. И глаза у тебя были такие же, как сейчас.
Ордин кивнул, признавая её наблюдательность.
— «Товарищ Августова, есть работа, о которой не должен знать никто», — процитировал он сталинские слова с безупречной точностью, воспроизводя даже интонации, так что по спине Софьи пробежал холодок. — Личная служба безопасности, не проходящая ни по каким документам. Ни НКВД, ни Смерш — никто не должен был знать о нашем существовании. Даже Берия.
— Особенно Берия, — поправила Софья.
Ордин повернулся, и в его взгляде промелькнуло одобрение.
— Верно. Сталин не доверял никому. И был прав. Но нам — доверял. Тебе и мне. Мне — потому что знал мою истинную природу. Тебе — потому что чувствовал родственную душу, такую же безжалостную к врагам.
Софья допила коньяк, чувствуя горечь не только от алкоголя. Да, она была предана идее. Коммунизм казался высшей справедливостью, ради которой стоило пожертвовать всем — личной жизнью, моральными принципами, человечностью. А потом она узнала правду. О природе Ордина. О его клане. О их целях.
— Мы делали работу хорошо, — произнесла она, глядя на пустую рюмку. — Но Сталин умер. И наша служба перестала существовать.
— Официально — да, — кивнул Ордин. — Но ты знаешь, что некоторые вещи продолжают существовать вне зависимости от указов и приказов. Как моя природа. Как твоя верность долгу. Как «Гетера».
Он произнёс последнее слово с особой интонацией — не название операции, а имя древнегреческой богини, смысл которого был глубже и страшнее, чем могли понять простые смертные.
— «Гетера» — это оперативная комбинация, — возразила Софья, но в голосе не было уверенности. — Сбор информации. Компромат на высокопоставленных лиц. Обычная работа органов.
— Мы оба знаем, что это не так, — мягко возразил Ордин, возвращаясь в кресло. — «Гетера» — канал, через который моя сущность и сущности, подобные мне, питаются энергией. Страсть, страх, власть, предательство — всё смешивается в коктейль, который даёт нам силу существовать в вашем мире.
Он говорил о вещах, в которые невозможно было поверить советскому человеку середины века. О силах, существовавших задолго до появления коммунизма, до первых городов. О кланах, ведущих бесконечную войну за влияние на людей. О существах, похожих на людей лишь внешне, но питающихся человеческими эмоциями.
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила Софья, хотя уже знала ответ. — Я давно в курсе твоей природы. Ещё со времён работы на Сталина.
— Потому что ситуация изменилась, — ответил Ордин, и голос звучал теперь почти заботливо. — Терняев докопается до истины. Он уже арестовал Кривошеина. Забрал его архив. Там фотографии, записи — всё, что связывает «Гетеру» с высшим руководством страны. С Маленковым. С Хрущёвым.
— И что? — пожала плечами Софья. — Это проблема Маленкова и Хрущёва, не моя. Я выполняла приказы.
— Проблема в том, — Ордин наклонился вперёд, и глаза его теперь светились странным, почти гипнотическим светом, — что приказы отдавал не Комитет госбезопасности. Не Серов. Не политбюро. Приказы отдавал я. А ты их выполняла, зная, кто я такой. Зная, что настоящая цель «Гетеры» — не политическая борьба, а нечто гораздо более древнее.
Софья молчала, глядя на Ордина.
— Что тебе нужно от меня? — спросила она наконец.
Ордин улыбнулся — по-настоящему, и от этой улыбки у Софьи заныло где-то глубоко внутри, словно старая рана напомнила о себе.
— Мне нужно, чтобы ты сделала то, что умеешь лучше всего, — холодно начал он. — Затяни это дело, пока не свергнут Маленкова.
Софья медленно покачала головой. Не из моральных соображений — она давно перестала испытывать угрызения совести. Просто практичный расчёт: каждый шаг нужно взвешивать.
— Чем дольше тянется проверка, тем больше рисков…
— Рисков нет, — прервал Ордин. — У меня договорённость с Хрущёвым. Он предоставит поддержку в обмен на наши кадры в высших эшелонах.
Софья замолчала. Эта ставка значила больше любой власти: гарантированный доступ к центру принятия решений, прикрытие первого секретаря.
— А что получаю я? — спросила Софья.
— Всё, о чём мечтала, — хмыкнул Ордин. — Недоступные прежде посты, безграничные полномочия, политический иммунитет. Ты сделаешь невозможное — и мы поднимем тебя в самое сердце власти.
— Хорошо, — выдохнула Софья. — Я сделаю всё, что в моих силах.
Ордин кивнул и направился к двери. На пороге обернулся — и впервые за вечер в его глазах мелькнуло что-то почти человеческое.