Решение созрело не сразу, но когда пришло — показалось единственно верным. Нужно ехать в Мамонтовку. Тётя Клава знает правду. Тётя Клава всегда знала правду.
За окном начал сереть сам воздух. Сначала едва заметно, потом отчётливее, превращая тёмный силуэт шкафа в просто шкаф, возвращая комнате её обыденные очертания. Стрелка часов приближалась к шести утра — скоро жители коммуналки начнут просыпаться, греметь посудой на общей кухне, занимать очередь в ванную.
Ольга села на кровати, чувствуя ломоту во всём теле. Она почти не меняла положения всю ночь, и теперь мышцы протестовали против резкого движения. В голове шумело от недосыпа, но разум был на удивление ясным, словно ночь размышлений привела мысли в строгий порядок.
Она быстро умылась холодной водой из фаянсового кувшина, который всегда держала в комнате, чтобы не выстаивать очередь в ванную. Вода была ледяной, почти обжигающей, но именно это и нужно было сейчас — смыть остатки ночного оцепенения.
Надев тёплое платье из тёмно-синей шерсти, Ольга накинула плотный свитер. Январское утро обещало быть морозным, а до станции в Мамонтовке придётся идти пешком от электрички. Она достала с антресолей старую дорожную сумку — не слишком большую, чтобы не привлекать внимания. Положила смену белья, запасные чулки, маленькую книжку стихов Блока, которую всегда брала в поездки как талисман. Потом на секунду задумалась и добавила фотографию матери, завёрнутую в носовой платок.
Денег было немного — зарплату в театре задерживали второй месяц, а гонорар за внеплановые выступления должны были выдать только на следующей неделе. Но на электричку хватит, а тётя Клава никогда не отказывала в приюте. Паспорт, театральное удостоверение, записная книжка с адресами — всё это Ольга уложила в маленькую сумочку, которую можно было носить под пальто.
Накинув старенькое, но добротное пальто с каракулевым воротником, она повязала на голову шерстяной платок — модная шапка не спасала от московских морозов. Последний взгляд на комнату — не забыла ли чего? Всё на месте. Чистая, аккуратная комнатка — такая обычная, такая человеческая. Трудно поверить, что именно здесь несколько часов назад её мир перевернулся.
Выйдя в коридор, Ольга осторожно прикрыла за собой дверь. В коммуналке царила сонная тишина предрассветного часа. Из-за двери Аллы Георгиевны уже не доносился храп — старуха всегда просыпалась рано, но ещё лежала в постели, прислушиваясь к звукам в квартире. Кухня была пуста. Ещё рано. Хорошо — можно уйти незамеченной.
Ольга тихо прошла к выходу, стараясь не задеть стоящие в коридоре предметы. Входная дверь открылась с тем же скрипом, что и вчера вечером, но сейчас он показался оглушительным в утренней тишине. Она замерла на секунду, прислушиваясь — никто не выглянул из комнат, не окликнул её.
На лестничной клетке было холодно. Сквозь окно с разбитым верхним стеклом, заклеенным газетой, сочился сероватый свет зимнего утра. Ольга спустилась по ступеням и вышла в морозный воздух.
Москва ещё спала. Улицы были пусты, только дворник в тулупе скрёб лопатой снег у соседнего дома да одинокая машина медленно проехала вдоль тротуара. Ольга поёжилась, поправила платок и быстрым шагом направилась к трамвайной остановке. Нужно успеть на первую электричку до Мамонтовки.
Глава 20
Софья Августова поднималась по лестнице своего дома с той особой медлительностью, которая появляется у человека, чьи силы на исходе. День выдался долгим и изматывающим, каждая ступенька отдавалась тупой болью в коленях. В руке она сжимала портфель из искусственной кожи с документами, которые не должны были покидать стен учреждения, — маленькое должностное преступление ради нескольких часов работы дома, в тишине, без звонков и докладов.
Подъезд дышал привычной жизнью — запах капусты из квартиры на втором этаже смешивался с затхлостью влажной штукатурки и дешёвым одеколоном соседа-холостяка с третьего. Где-то сверху шипела патефонная пластинка — кто-то слушал Утёсова, приглушив звук до шёпота. За стенами стучали ножи о разделочные доски, плакали дети, скрипели половицы под шагами усталых мужчин, вернувшихся со смены.
На площадке четвёртого этажа было темно — лампочка перегорела, и никто не удосужился её заменить. Софья нащупала в сумочке ключи, знакомым движением отперла дверь. Замок щёлкнул — обычный звук, означавший, что в квартиру за день никто не входил.
Она переступила порог, и всё существо её напряглось. В воздухе висел чужой запах — не её духи, не книжная пыль. Что-то терпкое, мужское, с нотами сандала и древесной горечи.
Софья замерла, не включая свет. В полумраке прихожей различались привычные очертания вешалки, тумбочки для обуви, узкого зеркала. Всё на местах. Но дальше, в гостиной, она чувствовала чужое присутствие — плотное, тяжёлое.
— Кто здесь? — голос не дрогнул. За годы работы в органах она научилась контролировать даже непроизвольные реакции на страх.
— Разве нужно представляться старым друзьям? — ответили из темноты. Голос низкий, с тем особым тембром, который невозможно подделать или забыть. Словно под человеческим голосом скрывался другой — глубокий, древний, с отзвуками эпох, которые никто из ныне живущих не мог помнить.
Софья щёлкнула выключателем. Свет выхватил из темноты знакомый силуэт. В её любимом кресле, обитом зелёным бархатом, сидел Григорий Ордин в безукоризненном тёмно-синем костюме. Светлые волосы идеально причёсаны, пальцы сложены домиком у подбородка. Но главное — глаза. Прозрачно-голубые, с холодом горного озера.
— Григорий, — произнесла Софья. В коротком имени слились узнавание, настороженность и что-то ещё — тень давнего чувства, которое она не желала признавать даже перед собой. — Ты всегда появляешься неожиданно.
Он улыбнулся одними губами. Глаза продолжали изучать её с той внимательностью, от которой становилось не по себе даже опытным оперативникам.
— Ты знаешь, я не люблю предупреждать о визитах, — ответил он, наклонив голову. — Люди становятся слишком подготовленными. Теряется естественность.
Софья молча сняла пальто — старомодное, но добротное, с воротником из искусственного каракуля. Повесила на крючок, поправила складки. Сняла шляпку, освободив гладко зачёсанные тёмные волосы с проседью на висках. Каждое движение размеренное — не только от усталости, но и от желания выиграть время.
— Чем обязана? — спросила она, проходя в гостиную и садясь напротив.
Комната небольшая, но обставленная со вкусом человека, знающего цену немногим хорошим вещам. Книжные полки тёмного дерева. Ковёр с геометрическим узором. Письменный стол у окна, на нём — старинная бронзовая чернильница, единственная ценность, доставшаяся от отца. На стенах литографии с видами старой Москвы. Ни