Дьячков подошёл к телефону на журнальном столике у окна. Аппарат довоенного образца, с тяжёлой эбонитовой трубкой. Набрал номер из четырёх цифр — внутренняя линия ведомства, доступная только избранным.
— Это Дьячков. Мы опоздали. Терняев забрал все материалы. — Он помолчал, слушая ответ. — Да, сейф пуст. Кривошеина тоже увезли.
Лицо напряглось. Желваки дёргались под кожей, губы сжались в тонкую линию. Он молча выслушивал указания.
— Будет исполнено, — ответил наконец и положил трубку.
Несколько секунд Дьячков стоял неподвижно. Потом повернулся к подчинённым.
— Хватит. Здесь ничего нет. Уходим.
— Установить наблюдение? — спросил высокий с залысинами.
Старший покачал головой.
— Терняев не вернётся. Он не настолько глуп. Документы уже в Главном управлении, Кривошеин под арестом. Теперь это война.
Последнее слово он произнёс негромко, но с той интонацией, от которой у присутствующих пробежал холодок по спине. Это не было образным выражением. Два управления КГБ, две группировки внутри ведомства вступали в открытое противостояние.
— Возвращаемся, — бросил Дьячков, направляясь к выходу. — Оставьте всё как есть. Пусть думают, что мы тут не появлялись.
Люди молча последовали за ним. Их движения были по-прежнему скупыми, выверенными, разве что теперь в них чувствовалось напряжение — скрытое, но отчётливо ощутимое, как запах озона перед грозой.
Они покинули квартиру так же бесшумно, как вошли. Специалист по замкам аккуратно закрыл дверь, оставив все замки в том же положении, в каком их оставила группа Терняева. Ни одного следа — ни отпечатка пальцев, ни сдвинутого предмета.
В кабинете Терняева стояли стол, два стула и узкий сейф. Под потолком горела единственная лампа, отбрасывая жёлтый свет на разложенные бумаги и создавая резкие тени на лице задержанного.
Кривошеин сидел без наручников, но с той особой скованностью, которая выдавала человека, недавно освобождённого от них. Пальцы то и дело потирали запястья, дыхание чуть учащённое, мелкие капли пота на висках — несмотря на прохладу в помещении. Лауреат Сталинской премии, почётный член Союза писателей, влиятельнейший человек московских культурных кругов — теперь просто подследственный, такой же, как тысячи других, прошедших через этот кабинет.
— Гражданин Кривошеин, — начал Терняев, открывая папку, — давайте ещё раз уточним. Вы утверждаете, что не имеете отношения к так называемой группе «Гетера»?
Кривошеин слегка наклонил голову, словно прислушиваясь к далёкой музыке. В этом жесте была та манерность, которую вырабатывают люди, привыкшие быть в центре внимания.
— Я бы хотел уточнить формулировки, гражданин майор, — голос звучал сухо, но уверенно. — Термин «группа Гетера» мне неизвестен в том контексте, который вы, очевидно, имеете в виду. Если речь идёт о молодых талантливых актрисах и студентках, которым я помогал с устройством творческой карьеры, — да, такая деятельность входит в мои обязанности как члена правления Союза писателей и консультанта Министерства культуры.
Терняев отметил, как ловко Кривошеин обошёл прямой ответ, сразу выстраивая линию защиты: не организатор сети, а благодетель, покровитель молодых талантов.
— Давайте будем точнее. — Терняев положил перед собой блокнот, сделал короткую пометку. — У нас есть документальные свидетельства того, что на даче в Валентиновке регулярно устраивались закрытые вечера с участием высокопоставленных лиц и молодых женщин. Эти встречи имели характер, далёкий от официальных культурных мероприятий. Ваша роль заключалась в организации таких встреч, в подборе женщин и в последующем сборе компрометирующих материалов.
Кривошеин поморщился.
— Гражданин следователь, вы, кажется, читаете слишком много низкопробной литературы. На моей даче действительно проходили литературные вечера, на которых бывали государственные деятели, интересующиеся искусством. Там появлялись молодые актрисы. Но всё происходило в рамках приличий. Что до каких-то «компрометирующих материалов» — это чистый вымысел.
На столе между ними лежала пачка «Казбека». Терняев извлёк папиросу и предложил Кривошеину. Тот взял, чуть дрожащими пальцами поднёс к губам. Терняев чиркнул спичкой — вспыхнуло пламя, на секунду выхватившее из полумрака лицо драматурга с запавшими глазницами.
— А как насчёт сейфа в вашем кабинете? — спросил Терняев, прикуривая свою папиросу. — Там мы обнаружили довольно интересную коллекцию: фотографии, аудиозаписи, стенограммы разговоров. Всё аккуратно рассортировано, с пометками, датами, именами…
Кривошеин выдохнул дым, создавая между собой и следователем лёгкую завесу.
— В сейфе хранятся мои личные архивы, — ответил он. — Материалы для будущих произведений: наброски пьес, характеристики персонажей. Любой писатель собирает подобное.
— Включая откровенные фотографии государственных чиновников с молодыми женщинами? И записи их частных разговоров?
Кривошеин замер, затем медленно стряхнул пепел в алюминиевую пепельницу.
— Послушайте, гражданин следователь, — произнёс он, понизив голос. — Давайте говорить откровенно. Я понимаю, что моё положение не самое выгодное. Я также осознаю, что вас интересуют не моя скромная персона, а те, кто стоит… выше.
Он сделал паузу, изучая реакцию Терняева. Тот сохранял невозмутимость, лишь чуть приподняв бровь.
— Я действительно занимался некоторыми делами, которые, скажем так, находятся в серой зоне советского законодательства, — продолжил Кривошеин. — После войны многие высокопоставленные лица привезли из Германии… сувениры: картины, статуэтки, антиквариат. Предметы, которые формально не трофеи, но и не должны были оказаться в частных руках.
Терняев молча курил, не прерывая.
— Я помогал оценивать эти вещи и реализовывать их через комиссионные магазины для избранных. Иностранные дипломаты — отличные покупатели: охотно берут европейские произведения искусства, расплачиваясь валютой или дефицитными товарами.
— И за это вы получали свою долю, — уточнил Терняев.
— Разумеется. Небольшую комиссию. Но главное — связи. В моём положении связи важнее денег, гражданин следователь. Когда нужно продвинуть пьесу, получить постановку в ведущем театре — без влиятельных друзей никуда.
Трофим Игнатьевич сделал пометку в блокноте. Кривошеин следил за движением карандаша с плохо скрываемой тревогой.
— Значит, вы признаёте, что занимались незаконной торговлей антиквариатом, используя связи с иностранными дипломатами, — подытожил Терняев. — И что дача в Валентиновке использовалась для встреч участников этой схемы?
— Иногда. В основном всё проходило в Москве. На даче были более неформальные встречи.
— С участием молодых актрис?
— Не будьте ханжой, гражданин следователь. Когда собираются влиятельные мужчины, естественно, они хотят видеть рядом красивых женщин. Обычная светская практика.
Терняев отложил карандаш и пристально посмотрел на драматурга. Тот выдержал взгляд, но пальцы на колене заметно напряглись.
— Гражданин Кривошеин, — голос майора стал жёстче, — вы опытный человек и наверняка понимаете, что незаконная торговля антиквариатом — серьёзное нарушение, но не настолько, чтобы я лично занимался этим делом или проводил арест без официального ордера.
Кривошеин молчал.
— Меня не интересует, сколько картин вы продали французскому атташе или английскому консулу. Меня интересуют четыре мёртвые девушки. Светлана Орлова, Нина Кравцова, Мила Файман, Алина Морозова. Все они были участницами вашей «Гетеры». И все они мертвы.
Тень страха мелькнула на