«В ходе расследования также выявлено, что за последние два месяца четыре агента женского пола, задействованные в операции "Гетера", погибли при обстоятельствах, формально не связанных между собой, но имеющих признаки спланированных ликвидаций».
Перечислил имена, даты, обстоятельства смерти — сухие факты, за которыми стояли оборвавшиеся жизни. Молодые женщины, искавшие своё место под солнцем, обманутые, использованные и выброшенные, когда стали ненужными. Как Вера. Всегда — как Вера.
Глядя на чёрные буквы, выстраивающиеся в ровные строчки на белом листе, Терняев не мог отделаться от мысли, что пишет своего рода покаяние. Не перед начальством, а перед теми женщинами, чьи судьбы перечислял. Перед Верой, чьё имя давно стёрлось из протоколов, но не из памяти. И перед самим собой — тем молодым лейтенантом, который когда-то верил, что служит справедливости.
«Учитывая высокий уровень вовлечённых лиц, масштаб операции и потенциальные политические последствия, считаю необходимым доложить о данной ситуации руководству КГБ для принятия решения на соответствующем уровне».
Последние строки Терняев писал с нарастающим чувством внутреннего освобождения. Тяжёлый груз, годами лежавший на плечах, понемногу ослабевал. Он делал единственно верное, что мог сделать честный сотрудник в его положении. Выносил вопрос на уровень, где должны приниматься такие решения. Снимал с себя ответственность за то, что произойдёт дальше.
А что произойдёт дальше? Майор не позволял себе задумываться. Его дело — доложить. Остальное — не его уровень. Система решит.
Ручка коснулась бумаги в последний раз — короткая, чёткая подпись с характерным росчерком. Он медленно промокнул чернила, дождался, пока высохнут, и аккуратно сложил лист вдвое, затем ещё раз. Поместил в конверт с надписью «Лично» и запечатал сургучной печатью с грифом своего отдела.
Встав из-за стола, Терняев почувствовал лёгкое головокружение — сказывались бессонные ночи над делом, напряжение последних дней. Бросил взгляд на часы — половина четвёртого утра. Можно было подождать до рабочего дня, сдать докладную через обычные каналы. Но что-то подсказывало: промедление может стоить ещё одной жизни.
Следователь спустился по лестнице в вестибюль главного здания на площади Дзержинского. Ночная смена дежурила в полусонной тишине. Офицер у стола поднял голову от бумаг, удивлённо приподнял брови, но, узнав Терняева, лишь козырнул:
— Доброй ночи, товарищ майор.
— Здравствуйте, — тот отметил мысленно, что в голосе звучала несвойственная ему мягкость, почти доброжелательность. — Нужно срочно передать пакет лично товарищу Серову.
— Товарищ Серов будет только утром…
— Значит, к первому приезду. В руки дежурному адъютанту, с пометкой «срочно». И запись в журнале входящих.
Дежурный молча кивнул — с некоторыми сотрудниками спорить бессмысленно. Принял конверт, раскрыл толстый журнал в потёртом переплёте. Перо скрипнуло по бумаге: время, фамилия, номер пакета. Жизни и судьбы, измеряемые строками в казённой книге.
— Распишитесь, товарищ майор.
Терняев поставил размашистую подпись. Всё. Теперь он сделал всё, что мог. Остальное зависело от решений, которые будут приняты наверху.
Выйдя на улицу, глубоко вдохнул морозный воздух январской Москвы. На душе было легко, несмотря на неизвестность. Впервые за пятнадцать лет он почувствовал себя не просто исполнителем чужой воли, а человеком, сделавшим собственный выбор. Пусть всего лишь передал ответственность наверх, но сделал это осознанно, руководствуясь чем-то большим, чем инструкции и приказы.
Иван Александрович Серов сидел в просторном кабинете, откинувшись в кресле из тёмной кожи. Ощущение власти здесь было осязаемым — от тяжёлых бархатных штор до массивного стола с полированной поверхностью, на которой лежала лишь аккуратная стопка бумаг, телефон правительственной связи и тонкая папка с надписью «Докладная записка майора Терняева Т.И.»
Он читал текст, поджав губы — не от недовольства, скорее по привычке, выработанной за долгие годы службы. Молодой адъютант, принёсший документ, стоял навытяжку у двери, ожидая распоряжений.
— Когда поступила докладная? — спросил Серов, не поднимая глаз.
— Сегодня ночью, товарищ генерал армии. Майор Терняев доставил лично, в 3 часа 45 минут.
— Сам, значит, принёс…
Серов отложил бумаги и задумчиво посмотрел в окно, за которым медленно падал снег. На улицах Москвы начиналось рабочее утро — мимо проезжали чёрные автомобили, спешили мужчины в одинаковых шапках-ушанках и тёмных пальто.
Он знал Терняева — не близко, но достаточно, чтобы оценить. Исполнительный, дотошный, с безупречным послужным списком. На таких держалась система. Из таких формировался костяк аппарата — не выскочек, не тех, кто рвётся наверх, пользуясь конъюнктурой, а спокойных, надёжных службистов, выполняющих долг без лишних вопросов.
Что заставило этого человека решиться на такой шаг? Почему он, имея в руках сверхсекретные материалы о спецоперации, вместо того чтобы тихо положить их под сукно или воспользоваться для продвижения по службе, пишет формальную докладную с просьбой передать расследование наверх?
Серов снова перечитал документ. Терняев был осторожен — не называл имён, не указывал должностей, избегал прямых обвинений. Но самого факта докладной, самого упоминания операции «Гетера» было достаточно, чтобы вызвать переполох в определённых кругах.
Именно сейчас, когда расстановка сил меняется, когда позиции Маленкова слабеют с каждым днём, когда Хрущёв набирает силу, малейшая информационная волна может стать решающей. «Гетера» — слишком деликатный инструмент, слишком опасная игрушка. Стоит ли её вытаскивать на свет? Или лучше похоронить всю эту историю вместе с девушками, которые уже никогда ничего не расскажут?
Серов пристально посмотрел на строчки, написанные рукой Терняева. «В ходе расследования также выявлено, что за последние два месяца четыре агента женского пола… погибли при обстоятельствах, имеющих признаки спланированных ликвидаций».
Он откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по краю стола. По сути, Терняев докладывал об убийствах, санкционированных кем-то из руководства. Возможно, Маленковым. Возможно — группой, стоящей за Хрущёвым. Возможно — кем-то ещё, чьи интересы вплелись в клубок борьбы за власть.
Был ещё нюанс, о котором, возможно, не подозревал сам Терняев. Софья Августова, которую майор упоминал как руководителя операции, была креатурой Серова. Он лично подписывал приказ о её назначении, он санкционировал первый этап «Гетеры». Правда, позже операция вышла за изначально планируемые рамки, стала инструментом в руках различных групп влияния. Но нити вели к нему.
Проще всего было отложить докладную, спрятать в сейф, где хранились сотни других документов, слишком опасных, чтобы дать им ход. Или вызвать Терняева, объяснить, что такие дела не решаются официальным путём. Отправить в длительную командировку, куда-нибудь в Сибирь, где он не сможет продолжать копать.
И всё же…
В докладной Серов увидел то, чего, возможно,