Она сделала первый шаг — и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Буквально: ноги скользнули по обледенелому тротуару, и Ольга едва удержала равновесие, схватившись за перила.
Это простое происшествие вернуло её к реальности. Мир не рухнул. Земля по-прежнему тверда под ногами, даже если покрыта льдом. И ей нужно жить дальше.
Ольга выпрямилась, расправила плечи и двинулась вдоль улицы. Каждый шаг выверен и спокоен, словно у актрисы, выходящей на сцену. Лицо — невозмутимая маска, голова поднята, походка уверенная.
Никто из прохожих не догадался бы, что происходит внутри. Не увидел бы ни страха, ни отчаяния, ни лихорадочных мыслей, мечущихся в поисках выхода.
Она шла вперёд — одинокая фигура в толпе, с безупречной осанкой, с застывшей улыбкой. И с каждым шагом внутри нарастала буря — страх, гнев, боль и странное, почти неприличное облегчение от того, что не её, не её выбрала смерть.
Москва жила своей жизнью, равнодушная к маленьким человеческим трагедиям.
А Ольга продолжала путь — потерянная, но не сломленная. Её ждал долгий день, а потом ещё более долгая ночь, когда всё услышанное придётся осмыслить. Но пока она просто шла вперёд.
Только карточка с телефонным номером в кармане пальто напоминала, что всё случившееся не было сном. И что игра ещё далека от завершения.
Глава 12
Электричка дёрнулась, и Ольга вздрогнула. Сумка на коленях — старая, потёртая, с треснувшей кожей ручек — подпрыгнула и снова легла на место. В ней лежали все сокровища нынешней жизни: паспорт, профсоюзный билет, смена белья, зубная щётка и мыло в мыльнице, завёрнутое в полотенце. И ещё — карточка с телефонным номером, которую дал майор Терняев. Три часа назад она вышла из здания на площади Дзержинского, и с тех пор ощущение слежки не покидало её ни на минуту.
На Ярославском вокзале Ольга долго стояла в очереди за билетом, поминутно оглядываясь. Каждый мужчина в сером пальто казался агентом, каждый внимательный взгляд — началом слежки. Очередь двигалась медленно, с той особой неторопливостью, когда время растягивается и становится почти осязаемым. Женщина в окошке кассы считала мелочь с усталой сосредоточенностью, словно от этого зависела судьба государства.
— До Мамонтовки, один, — сказала Ольга, протягивая деньги.
Пальцы дрожали, и монеты едва не выскользнули из руки. Кассирша взглянула с привычным равнодушием и отсчитала сдачу, подталкивая вместе с билетом через узкую щель под стеклом.
— Следующая, — произнесла она, и Ольга отступила, пряча билет в карман пальто.
Вагон встретил её промозглым холодом — не тем бодрящим морозом, что царил на улице, а затхлым, застоявшимся, впитавшимся в деревянные скамейки и металлические поручни. Пахло мокрой одеждой, дешёвыми папиросами и квашеной капустой — кто-то из пассажиров вёз домашние заготовки.
Ольга опустилась на скамейку у окна, положив сумку на колени. Стекло покрывал узор из морозных цветов, сквозь который едва просматривалась платформа. Снаружи сновали люди — женщины с тяжёлыми сумками, мужчины в потёртых пальто, дети, цепляющиеся за материнские руки. Обычная публика пригородных поездов: рабочие, возвращающиеся с московских заводов, служащие, едущие на дачи проведать родных, старушки с авоськами.
«Клавдия, тётя Клава, — думала Ольга, глядя на своё размытое отражение в оконном стекле. — Сестра мамы. Единственный человек, который остался от той, прошлой жизни. Где я была просто дочкой Михаила и Натальи Литариных, а не тем, чем стала».
В памяти возник образ тётки — высокой, худой женщины с острым взглядом, способным проникать прямо в душу. Клавдия всегда держалась особняком от их семьи, предпочитая жизнь в старом доме в Мамонтовке суете Москвы. Отец не вернулся с фронта, и они с матерью жили вдвоём, редко навещая родственников.
Но когда Наталья слегла прошлым летом, именно Клавдия приезжала каждый день, приносила травы и настои, читала заговоры над постелью умирающей. Помогло, однако же все равно что-то стало не так, особенно после озвученного тёткой предложения переехать к ней. Ольга тогда отказалась — гордо, с той самоуверенностью, которая бывает только у юности, убеждённой в своей неуязвимости. Москва казалась единственным местом, где можно было стать кем-то, а не раствориться в тихой провинциальной жизни.
Электричка дёрнулась и медленно, со скрипом, тронулась. Колёса застучали по рельсам, выбивая ритм, похожий на дробь барабанщика, задающего шаг уставшему полку. Ольга почувствовала, как напряжение, державшее её в тисках с утра, немного отпустило. Теперь она в движении, и это давало иллюзию безопасности.
На соседней скамейке устроилась пара — мужчина лет пятидесяти в потёртом драповом пальто и молодая женщина с кокетливой шляпкой, сдвинутой набок. Они говорили тихо, но в тишине вагона голоса были отчётливо слышны.
— Сказали, что на следующей неделе будут давать бананы в «Гастрономе» на Сретенке, — говорила женщина, склонившись к спутнику. — Нужно прийти пораньше, занять очередь.
— Опять эти очереди, — проворчал мужчина. — Всю жизнь в очередях стоим. За хлебом, за колбасой, за справками…
— Бананы раз в год привозят, — укоризненно произнесла женщина. — А ты внуку обещал.
Ольга отвернулась к окну, но продолжала невольно прислушиваться. Обыденность разговора, его простота и житейская конкретность оттеняли хаос её собственных мыслей. Мила мертва, задушена в собственной комнате. Алина в больнице, между жизнью и смертью. А она едет в электричке, спасаясь от неведомой опасности, с номером телефона майора в кармане и страхом.
Напротив сидел пожилой мужчина с седыми усами, погружённый в чтение «Правды». Газетный лист шуршал при каждом перевороте страницы. Иногда он поднимал глаза и бросал взгляд в её сторону — обычный, ничего не значащий взгляд попутчика. Но каждый раз сердце Ольги сжималось от страха. Что, если он следит за ней? Что, если все в этом вагоне — агенты, отправленные теми же людьми, что убили Милу?
Слева расположились две женщины с авоськами, полными свёртков. Они говорили без умолку, перебивая друг друга и жестикулируя.
— Муж-то мой, как узнал про повышение цен на мясо, неделю дома не появлялся, — рассказывала одна, полная, с красным от мороза лицом. — Всё по пивным ходил, горе заливал.
— А у меня Вовка, сын старший, представляешь, поступил на курсы шофёрские, — отвечала вторая, худая и звонкоголосая. — Говорит, мам, буду на грузовике работать, буду продукты возить, сама понимаешь…
— Ой, с продуктами-то сейчас… — многозначительно кивнула первая.
Их разговор тёк мимо Ольги, не задевая сознания. Она смотрела на руки женщин — красные, с потрескавшейся кожей, с коротко обрезанными ногтями — руки, привыкшие к тяжёлой работе. Такие руки не знали прикосновений академика Елдашкина, не держали бокалы с французским шампанским на даче Кривошеина, не ощущали на