Узкая кровать скрипела, и они на мгновение замирали, прислушиваясь. Но ночная коммуналка жила своей жизнью: кто-то шуршал газетой за стеной, где-то бормотало радио, на кухне капала вода из неисправного крана.
В момент их соединения время словно остановилось, оставив лишь два сердца, бьющихся как одно. Они двигались в едином ритме, забыв обо всём: о тесной комнате с тонкими стенами, о соседях, которые могли услышать, о прошлом и будущем, о том, что утром придётся возвращаться в реальность. Сейчас существовало только это мгновение — их тела, соединённые в единое целое, их дыхание, смешавшееся в одно, их сердца, бьющиеся в унисон.
Он двигался осторожно, почти благоговейно. Ольга обнимала его, чувствуя, как по телу разливается тепло — не просто физическое возбуждение, а что-то большее.
Лёва не был искусным любовником. Но в его объятиях Ольга чувствовала то, чего никогда не ощущала с более опытными мужчинами — абсолютное приятие. Он любил её — всю, без остатка, с её прошлым, о котором догадывался, но не спрашивал.
Их тела вздрогнули и замерли в одно мгновение — не оглушительный взрыв страсти, а тихая, тёплая волна, которая подхватила их и понесла куда-то вверх, а потом бережно опустила обратно. Они лежали, переплетясь, на слишком узкой для двоих кровати и молчали.
Лёва провёл пальцами по лицу Ольги, очерчивая контур губ, скулы, линию подбородка. Так прикасаются к чему-то бесконечно дорогому и хрупкому — к редкой книге, к старой фотографии, к памяти, которую боишься потерять.
— Я всегда любил тебя, — прошептал он, глядя ей в глаза.
Она не ответила — не смогла. Но прижалась к нему крепче, уткнувшись лицом в изгиб шеи, где пульсировала жилка.
За окном ночная Москва жила своей жизнью — редкие машины проезжали по заснеженным улицам, прохожие спешили домой. У соседа негромко играли «Подмосковные вечера». Где-то далеко, в другом мире, существовала дача Кривошеина, и белые простыни-туники, и холодные руки профессора Елдашкина. Но сейчас, в тесной комнате на узкой кровати с продавленными пружинами, Ольга чувствовала себя защищённой и любимой.
Глава 11
Утренний свет, бледный и скупой, просачивался сквозь выцветшие занавески. Ольга лежала, вслушиваясь в дыхание коммуналки — шаркающие шаги Аллы Георгиевны, скрип половиц под тяжестью Геннадия, звяканье чайника на общей кухне. Привычные звуки, обыденные, и всё же сегодня в них чудилась фальшивая нота — предвестие беды, которую она ощущала кожей.
Часы показывали семь утра. Слишком рано для визитов и слишком поздно, чтобы снова заснуть. Ольга провела ладонью по смятой простыне рядом с собой, вспомнив вчерашний вечер в комнате Лёвы. Она ушла от него до возвращения Аллы Георгиевны, осторожно прикрыв за собой дверь. Их тела ещё помнили друг друга, но ночевали они порознь — негласное правило, установленное не словами, а инстинктом самосохранения. В тесном мирке коммунальной квартиры даже стены имели глаза и уши.
Она медленно села на кровати, чувствуя непривычную лёгкость во всём теле, словно что-то тяжёлое, долгие годы лежавшее на сердце, вдруг исчезло. Воспоминания о прикосновениях Лёвы — неловких, но искренних, настоящих — заставили её улыбнуться. Странно, как один вечер смог изменить целую жизнь, заставить по-новому взглянуть на человека, которого, казалось, знаешь до мельчайших черт.
С улицы доносился приглушённый гул просыпающегося города — скрежет дворницких лопат, далёкий гудок трамвая, первые автомобильные сигналы. Январь выдался снежным, и Москва тонула в сугробах, которые к середине дня превращались в серое месиво под ногами прохожих.
Ольга потянулась к графину на тумбочке — горло пересохло. Что-то тревожило её с самого пробуждения, какое-то смутное предчувствие, которое не могло развеять даже счастье прошедшей ночи.
Стук в дверь был резким, требовательным — так не стучат соседи и друзья. Такой стук не предполагает отказа.
Ольга замерла с графином в руке, почувствовав, как по спине пробежал холодок. Три чётких удара, пауза, ещё три. Милиция? КГБ? Трудно было представить другие варианты в семь утра.
— Гражданка Литарина, откройте! — голос из-за двери был молодым, но лишённым эмоций.
Ольга медленно поставила графин, чувствуя, как дрожат пальцы. Актриса в ней мгновенно взяла верх над испуганной женщиной — лицо разгладилось, плечи расправились, дыхание стало ровным. Она накинула халат поверх ночной рубашки, завязала пояс и подошла к двери.
— Кто там? — спросила она спокойным голосом.
— Комитет государственной безопасности. Откройте немедленно.
Сердце забилось где-то в горле. КГБ не приходит с добрыми новостями, особенно на рассвете. Ольга оглянулась на свою маленькую комнату — узкая кровать, комод с треснувшим зеркалом, стопка книг на столе. Всё такое обычное, знакомое, и в то же время внезапно хрупкое, готовое исчезнуть в одно мгновение.
— Одну минуту, — произнесла она, лихорадочно соображая, что делать.
За несколько секунд до того, как открыть дверь, она успела многое — словно включился механизм, отработанный годами выживания. Несколько глубоких вдохов. Затем — к комоду: быстрое движение расчёской по волосам, капля духов «Красная Москва» на запястья. Помада извлечена из ящика, и в треснувшем зеркале отразились губы, подкрашенные в скромный розовый — не вызывающе, но аккуратно. Ей ли не знать, как важно первое впечатление.
Платье — тёмно-синее с белым воротничком — снято с вешалки и надето с той быстротой, которой позавидовала бы артистка кордебалета, привыкшая к переодеваниям между номерами. Чулки, туфли — всё на месте. И вот перед зеркалом стоит не испуганная женщина в ночной рубашке, а собранная, аккуратно одетая гражданка, готовая к визиту официальных лиц.
Несколько секунд Ольга смотрела на своё отражение, словно проверяя роль. В глазах ещё читался страх, но его легко было принять за естественное волнение. Она мысленно перебрала возможные причины визита. Дача Кривошеина, где мать Алины устроила скандал? Или те вечера, когда они, завернутые в простыни, изображали греческих гетер перед чиновниками с красными от коньяка лицами?
Стук повторился — более настойчивый.
— Иду, — отозвалась Ольга и, расправив плечи, направилась к двери.
Замок щёлкнул, и на пороге возникли двое мужчин в штатском. Одинаковые серые пальто, одинаковые шляпы — словно с одной вешалки. Только лица разные: один постарше, с залысинами и тяжёлым подбородком, второй молодой, с тонкими чертами и неожиданно светлыми, почти прозрачными глазами.
— Ольга Михайловна Литарина? — спросил старший, хотя явно знал ответ.
— Да, это я. Чем обязана столь раннему