Вечер был тёплым, но студентку знобило от волнения. Она ещё раз проверила отражение в маленьком зеркальце — скромный макияж, аккуратно уложенные волосы, белый воротничок блузки, выглядывающий из-под тёмно-синего жакета. Всё должно быть безупречно. Сегодня решалась её судьба.
Тяжёлая дверь парадного поддалась с трудом, открывая просторный вестибюль с мраморным полом и широкой лестницей. Консьерж — неожиданное явление для послевоенной Москвы — окинул её оценивающим взглядом из-под кустистых седых бровей.
— К кому? — спросил он сухо, пожёвывая потухшую папиросу.
— К Константину Кирилловичу Кривошеину, — ответила Ольга, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Взгляд консьержа смягчился, он кивнул, указав на лестницу:
— Четвёртый этаж, квартира восемнадцать. Лифт не работает со вчерашнего дня.
Ольга поблагодарила и начала подниматься по широким мраморным ступеням. Лестница была украшена потускневшими, но всё ещё впечатляющими бронзовыми светильниками в виде факелов, а перила отливали тёмным золотом. Всё в этом доме дышало дореволюционной роскошью, сохранившейся вопреки времени.
На каждом этаже располагалось по две или три квартиры — немыслимая роскошь в городе, где большинство людей ютились в коммуналках. Поднимаясь выше, Ольга заметила, что двери становились всё более внушительными, с латунными табличками и резными элементами.
Она остановилась на четвёртом этаже, перевела дыхание и посмотрела на дверь с номером восемнадцать. Массивная, красного дерева, с медной табличкой, на которой строгим шрифтом было выгравировано: «К. К. Кривошеин». Ольга поправила причёску, одёрнула юбку и нажала на кнопку звонка.
Мелодичный звон послышался из глубины квартиры. Через несколько мгновений — шаги, и дверь открылась.
Кривошеин стоял на пороге — подтянутый, в домашнем, но элегантном костюме из тёмно-бордового бархата, белой рубашке с расстёгнутым воротником и мягких туфлях. От него исходил запах дорогого одеколона и хорошего табака. Лицо, гладко выбритое, с правильными чертами, озарилось улыбкой, которая не затронула глаз.
— Ольга Михайловна! — воскликнул он, словно искренне рад её видеть. — Точно в семь. Я ценю пунктуальность. Проходите, прошу вас.
Он отступил, пропуская её в просторную прихожую, где тускло поблёскивало старинное зеркало в тяжёлой раме, стояла антикварная вешалка и столик со стопкой книг и парой театральных программок.
— Позвольте, — Кривошеин помог снять лёгкое весеннее пальто, на мгновение задержав руки на её плечах.
Ольга прошла дальше, пытаясь скрыть изумление. Прихожая переходила в просторную гостиную с высокими потолками, украшенными лепниной. Мягкий свет настольных ламп с шёлковыми абажурами освещал помещение, создавая атмосферу уюта и роскоши.
Стены были увешаны картинами — не советскими плакатами или скромными репродукциями, а настоящими полотнами в тяжёлых рамах. Ольга узнала Шишкина, Айвазовского, несколько работ малоизвестных, но явно дореволюционных художников. В углу стоял кабинетный рояль с откинутой крышкой и раскрытыми нотами.
— Располагайтесь, — Кривошеин указал на глубокое кресло с бархатной обивкой. — Чувствуйте себя как дома.
Ольга осторожно села на краешек кресла, не решаясь откинуться на спинку. Взгляд блуждал по комнате, отмечая детали — массивные книжные шкафы красного дерева, заполненные томами в кожаных переплётах; хрустальную люстру, тихо позвякивающую от лёгкого сквозняка; персидский ковёр на полу.
— Вы позволите? — Кривошеин подошёл к небольшому серванту, где выстроились графины и бутылки. — Коньяк? Или, может быть, ликёр?
— Коньяк, пожалуйста, — ответила Ольга, стараясь казаться взрослее. Она редко пила, но сегодня это казалось необходимой частью ритуала вхождения в новый мир.
Кривошеин одобрительно кивнул и налил янтарную жидкость в два хрустальных бокала.
— За ваш талант, — сказал он, чуть приподняв бокал. — И за наше знакомство, которое, надеюсь, окажется плодотворным для нас обоих.
Ольга сделала маленький глоток. Коньяк обжёг горло, заставив глаза увлажниться, но она постаралась не поморщиться. Кривошеин наблюдал за ней с лёгкой улыбкой.
— Вы знаете, Ольга Михайловна, — он сел в кресло напротив, положив ногу на ногу, — я действительно впечатлён вашей работой в «Чайке». В вашей Нине есть нечто… подлинное. То, что не сыграешь просто техникой.
— Спасибо, — она почувствовала, как к щекам приливает кровь. — Я старалась.
— О, не скромничайте, — он отмахнулся. — Талант нужно признавать. И развивать. Вот об этом я и хотел с вами поговорить.
Он отпил коньяка и поставил бокал на столик из карельской берёзы, украшенный инкрустацией.
— Вы видели эту вещицу? — Кривошеин указал на небольшую бронзовую статуэтку на каминной полке. — Подлинный Клодт. Маленькая копия его знаменитых коней с Аничкова моста. Подарок Немировича-Данченко, ещё в тридцатые годы.
Ольга подняла глаза на статуэтку — маленький всадник, обуздывающий вздыбленного коня. Искусная работа.
— Прекрасная вещь, — искренне сказала она.
— Да, искусство должно быть прекрасным, — кивнул Кривошеин. — А настоящая актриса должна уметь показать эту красоту через любую роль. Даже самую непривлекательную внешне.
Он поднялся и подошёл к книжному шкафу, где за стеклянными дверцами виднелись ряды книг в одинаковых переплётах.
— Посмотрите, — он открыл одну из дверец. — Полное собрание Достоевского, дореволюционное издание. А вот Чехов, с автографом автора. Здесь — редкие издания Шекспира в переводах Пастернака. Некоторые так и не увидели свет.
Он достал один из томов, открыл, бережно перелистывая страницы.
— «Гамлет» — величайшая роль для актёра. Проверка на профессионализм. Но знаете, что ещё труднее? — он закрыл книгу и посмотрел на Ольгу. — Сыграть обычного человека в необычных обстоятельствах. Особенно если эти обстоятельства… экстремальны.
Кривошеин вернул книгу на полку и сел на подлокотник кресла Ольги, слишком близко, так что она почувствовала тепло его тела.
— Скажите, Ольга Михайловна, вы когда-нибудь пробовали импровизацию? Настоящую, не по заданной схеме?
— В студии мы делали этюды… — начала она.
— Нет-нет, — перебил Кривошеин. — Я говорю о подлинной импровизации. Когда вы не знаете, что будет дальше. Когда вы действительно… проживаете ситуацию.
Он встал и прошёлся по комнате, словно режиссёр, обдумывающий мизансцену.
— У меня есть идея. Небольшой актёрский этюд. Проверка вашей способности к перевоплощению. Согласны?
Ольга кивнула, чувствуя, как в груди разливается тепло от коньяка и возбуждение от возможности показать себя перед этим влиятельным человеком.
— Прекрасно! — он хлопнул в ладоши. — Тогда вот сценарий. Подпольщица и белогвардеец. Гражданская война, Крым, двадцатый год год. Вы — большевичка, попавшая в плен. Я — офицер контрразведки, ведущий допрос. Суть в том, чтобы показать внутреннюю борьбу, страх и одновременно верность убеждениям. Понимаете?
Ольга задумалась. Подобные сцены были обычным делом в советском театре и кино, но в этой импровизации ей почудилось что-то странное, почти пугающее. Однако она быстро отогнала эту мысль. Просто актёрское упражнение, ничего более.
— Да, понимаю, — ответила она.
— Отлично! — Кривошеин направился к другой двери. — Пойдёмте, я дам вам кое-что из реквизита. Для достоверности.
Он провёл её через столовую с массивным обеденным столом и серебряным сервизом на буфете в небольшую комнату, служившую кабинетом. Стены здесь были