— Нет, — прошептала она. — Не знала.
— Она вела записи, — продолжил Терняев. — Имена, даты, места встреч. Особенно интересовалась теми вечерами, где присутствовали несовершеннолетние артистки.
Пальцы Алины замерли на колене, прервав ритмичное постукивание. Холодок пробежал по спине, и внезапно всё встало на свои места. Мать не случайно появилась на той даче. Она знала, где искать дочь, знала, что там происходит. Её появление не было внезапным порывом — это была кульминация долгого расследования.
— Она никогда не говорила мне об этом, — голос Алины прозвучал неестественно высоко.
Терняев молчал, не сводя с неё внимательного взгляда. В тишине отчётливо слышалось тиканье часов и шум вентиляции. Наконец он наклонился вперёд и положил руки на стол.
— Алина Петровна, я должен сообщить вам новость, которая, боюсь, будет для вас тяжёлой, — произнёс он с неожиданной мягкостью.
Что-то в его тоне заставило девушку замереть. Сердце забилось где-то в горле, мешая дышать.
Терняев медленно взял лежавшую в стороне папку цвета осенних листьев. Открыл её, извлёк несколько фотографий, но положил их лицевой стороной вниз, не показывая.
— Сегодня утром в переулке неподалёку от вашего дома было обнаружено тело женщины, — голос следователя звучал ровно, профессионально. — Причина смерти — черепно-мозговая травма, нанесённая тупым предметом. При погибшей не было документов, но в ходе расследования личность установлена. Это ваша мать, Елена Андреевна Морозова.
Алина смотрела на него, не мигая. Слова достигли сознания, но смысл отказывался укладываться в голове. Мать? Мертва? Невозможно.
— Вы ошиблись, — пробормотала она. — Это не может быть моя мама. Её просто задержали после того случая на даче. Она должна быть здесь, у вас.
— Опознание провёл ваш сосед, Николай Петрович Ларин, — Терняев говорил мягко, но неумолимо. — Он знал вашу мать много лет. Сомнений нет.
Реальность наконец пробилась сквозь стену отрицания. Комната вокруг стала нереальной, словно декорация на сцене. Воздух сгустился, стало трудно дышать. Пальцы, до этого выбивавшие беспокойный ритм на колене, застыли.
— Нет, — одно слово, в котором слышалось столько боли, что даже видавший виды следователь на мгновение отвёл взгляд.
— Мне очень жаль, — произнёс он, и в этих стандартных словах соболезнования прозвучала неожиданная искренность.
Алина сидела неподвижно, слишком ошеломлённая, чтобы плакать. В голове мелькали обрывки мыслей. Мать мертва. Убита. После того, как видела её на даче Кривошеина. После того, как собирала сведения. Это не могло быть совпадением.
— Кто это сделал? — спросила она, не узнавая собственный голос — такой чужой, хриплый.
— Это мы и пытаемся выяснить, — ответил Терняев. — Для этого мне нужна ваша помощь, Алина Петровна.
Она подняла на него глаза. В этот момент девятнадцатилетняя балерина словно постарела на десять лет. Лицо, ещё минуту назад юное и испуганное, приобрело жёсткость, которой раньше не было.
Терняев вытащил из папки документ, отличавшийся от прочих официальной строгостью. Гербовые печати и регистрационный номер в верхнем углу придавали бумаге неопровержимый вес. Пальцы следователя бережно разгладили заломившийся край. Алина смотрела на документ, и что-то внутри съёживалось — словно тело заранее готовилось к удару, которого ещё не нанесли, но который уже невозможно было предотвратить.
— Заявление в Прокуратуру СССР, — начал читать Терняев, голос звучал спокойно и отстранённо, будто речь шла о сводке погоды, а не о судьбах людей. — От гражданки Морозовой Елены Андреевны, проживающей по адресу… — он опустил глаза ниже. — Прошу провести расследование преступной деятельности гражданина Кривошеина Константина Кирилловича, который, используя своё положение в Союзе писателей и связи в Министерстве культуры, организовал сеть проституции для высокопоставленных чиновников, вовлекая в неё студенток балетных школ и театральных училищ…
Алина почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Руки непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони.
— Это неправда, — голос прозвучал чужим, надтреснутым. — Мама не могла такого написать. Вы это сами придумали.
Терняев поднял на неё глаза — в них не было ни злорадства, ни удовлетворения, только усталое терпение человека, который слишком часто слышал подобные отрицания.
— Продолжим, — он снова взглянул в документ. — По моим сведениям, Кривошеин К.К. регулярно устраивает на своей даче в Валентиновке вечера для избранного круга лиц, среди которых замечены заместитель министра культуры Александров Г.Ф, известный писатель Матаков С.В., профессор Литературного института Елдашкин В.А. На этих вечерах молодых девушек принуждают к близости с присутствующими под угрозой исключения из учебных заведений или отказа в профессиональной поддержке. Среди жертв этой системы — моя собственная дочь…
— Перестаньте! — Алина резко поднялась, но тут же почувствовала, как ноги подкашиваются. Она оперлась руками о стол, ощутив его прохладную поверхность. — Это клевета. Всё было не так.
— А как было? — спокойно поинтересовался Терняев, не делая попытки усадить её на место.
— Это были литературные вечера. Творческие встречи. Никто никого ни к чему не принуждал.
Пальцы Алины, лежавшие на столе, непроизвольно задвигались, выстукивая знакомый ритм — аллегро из второго акта «Лебединого озера». Привычное движение немного успокоило, вернуло ощущение контроля, которое стремительно ускользало.
Терняев перевернул страницу.
— Накануне, — продолжил он, словно не слышал её возражений, — на даче Кривошеина присутствовали восемь девушек, в том числе моя дочь Алина и студентка Литературного института Мила Файман. Девушек заставили переодеться в импровизированные туники, представляя их гостям как «древнегреческих гетер». После обильного угощения алкоголем гости выбирали себе девушек для… — Терняев на мгновение запнулся, затем продолжил, словно преодолевая внутреннее сопротивление, — …для интимных услуг. Моя дочь была «предоставлена» заместителю министра Александрову. По моим сведениям, подобные вечера проводятся регулярно, не реже двух раз в месяц…
— Откуда она могла знать?! — выкрикнула Алина, и в голосе прозвучало что-то похожее на панику. — Она не могла этого знать! Она не была там до…
Она осеклась, понимая, что проговорилась. Терняев поднял взгляд от бумаги. В глазах промелькнуло что-то похожее на сочувствие, но тут же исчезло, сменившись профессиональной отстранённостью.
— Елена Андреевна вела записи несколько месяцев, — сказал он негромко. — Собирала показания других родителей, чьи дочери внезапно получали роли в театрах или участвовали в зарубежных гастролях после «литературных вечеров» у Кривошеина. Фиксировала даты, имена, номера автомобилей, отвозивших девушек на эти мероприятия. Очень тщательная работа.
Руки Алины задрожали. Теперь они выбивали уже не чёткий ритм балетной вариации, а судорожную, бессмысленную дробь — словно тело пыталось танцевать что-то, для чего не существовало хореографии.
— Например, — продолжал Терняев, доставая из папки ещё один лист, — двадцатого декабря Кривошеин организовал вечер с «восточной тематикой». Девушек одели в шаровары и полупрозрачные накидки, приказали танцевать для гостей… — он поднял глаза на Алину. — Вы танцевали персидский танец из «Шехерезады». Помните?
Девушка молчала, но