Взгляд остановился на выбитом окне, за которым чернела январская ночь. Сколько ещё таких ночей впереди? И сколько людей могут пострадать, прежде чем эта история закончится?
Глава 7
Алина сидела на жёстком стуле в маленькой комнате для допросов на площади Дзержинского, и каждая секунда казалась растянутой до бесконечности. Пальцы правой руки выбивали на колене беззвучный ритм — бессознательное движение, сформированное годами у балетного станка. За окном угасал зимний день, но сквозь мутное стекло пробивался лишь блёклый свет, превращавший лицо сидящего напротив Трофима Терняева в маску из света и тени.
Комната давила голыми стенами цвета старого цемента. Два стула и массивный стол между ними казались единственными предметами во вселенной. Терняев выкладывал перед собой бумаги одну за другой, словно карты в пасьянсе, выравнивая каждый лист с точностью ювелира. Пальцы следователя двигались методично, без суеты, будто у него было всё время мира. Настенные часы над дверью отщёлкивали секунды с механической беспощадностью — звук, от которого невозможно было спрятаться в звенящей пустоте.
Алина заметила, что удерживает спину совершенно прямо, как на экзамене в балетной школе, хотя внутри всё сжималось от страха. Выправка, въевшаяся в тело за годы тренировок, теперь служила последним оплотом самообладания. Она машинально разгладила складку на юбке — серой, неприметной, первой попавшейся в шкафу, когда сотрудники в штатском велели собираться за пять минут. Пальцы задержались на ткани, ощущая дешёвую шероховатость — совсем не то, что она обычно надевала, отправляясь к Кривошеину.
Терняев поднял глаза от бумаг и внимательно посмотрел на девушку. Взгляд не был откровенно враждебным, но в нём читалась привычка препарировать человеческие души без сожаления и брезгливости, как патологоанатом изучает тела на столе.
— Итак, Морозова Алина Петровна, — произнёс он голосом неожиданно мягким для человека с таким пристальным взглядом. — Расскажите о себе. Где учились, чем занимаетесь.
Алина сглотнула. Стандартные вопросы, с которых обычно начинаются любые официальные разговоры в Советском Союзе. Но здесь, в здании на площади Дзержинского, за ними мог скрываться любой подвох.
— Я учусь в Московском хореографическом училище, — начала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Третий курс. Специализация — классический балет.
— Перспективная ученица, как я понимаю? — Терняев сделал пометку на лежащем перед ним листе. — Отзывы педагогов исключительно положительные.
— Стараюсь, — в горле внезапно пересохло, и Алина с трудом подавила желание облизать губы — жест, который мог бы выдать нервозность.
— Для балерины нужна особая дисциплина, не так ли? — продолжил Терняев, не поднимая глаз от бумаг. — Годы труда, самоотречения, боли. Всё ради нескольких минут на сцене под светом софитов.
Он произнёс это так, словно точно знал, о чём говорит, и Алина вдруг почувствовала странное желание рассказать ему о настоящей цене балетной карьеры — о стёртых до крови ногах, бесконечных диетах, постоянном страхе травмы. Но вместо этого лишь коротко кивнула:
— Да.
Пальцы на колене отстукивали ритм вариации из «Корсара» — сложного, технически выверенного танца, который она репетировала последние недели. Это помогало сосредоточиться, создавать иллюзию контроля.
— Ваша мать, Елена Андреевна, работает в районном комитете партии, верно? — Терняев перешёл к новой теме так неожиданно, что Алина невольно вздрогнула.
— Да, — ответила она, чувствуя укол тревоги при упоминании матери. Она не знала, что с ней, куда её увезли после той сцены на даче у Кривошеина. — Заведует отделом пропаганды и агитации Фрунзенского райкома.
— Хорошая должность, — кивнул Терняев. — Ответственная.
В этих простых словах Алина уловила скрытый смысл. Ответственная должность — значит, мать должна была показывать пример идеологической чистоты, безупречного поведения. А вместо этого дочь оказалась на даче Кривошеина, в сомнительной компании, в ещё более сомнительном наряде.
— Когда вы видели мать в последний раз? — вопрос прозвучал обыденно, но Алина внутренне напряглась.
— Вчера. На даче Константина Кирилловича Кривошеина, — она решила не скрывать очевидного. — Туда привезли меня и ещё нескольких девушек для участия в литературном вечере.
Она произнесла «литературный вечер» с едва заметной горькой усмешкой, которую тут же подавила. Пальцы на колене отбивали ритм быстрее, нервнее — пуанты, плие, батман — будто тело пыталось танцевать прочь из этой комнаты.
— И что произошло на этом литературном вечере? — в голосе Терняева проскользнула едва заметная нотка сарказма.
Алина на секунду прикрыла глаза. Перед внутренним взором возникла картина: она в белой простыне, накинутой на обнажённое тело, сидит рядом с министром Александровым, а тот с нарочитой небрежностью кладёт руку ей на колено и говорит о перспективах выступления в Большом театре. Мужчины с бокалами коньяка и сигарами, женщины в импровизированных туниках, Кривошеин, цитирующий Платона о высокой природе любви с таким видом, словно оправдывает всё происходящее.
— Там были люди из Министерства культуры, — осторожно начала Алина. — Константин Кириллович представил нас как молодых артисток. Нам выдали костюмы для античной тематики вечера. Потом появилась моя мать. Она была расстроена. Её увели сотрудники госбезопасности.
— И с тех пор вы её не видели? — уточнил Терняев, делая очередную пометку.
— Нет, — Алина покачала головой. — Я вернулась домой, но её там не было. Ждала, думала, что отпустят, но…
Она не закончила фразу.
Терняев молчал, позволяя тишине давить на девушку. Тикали часы, шуршали бумаги под его пальцами, где-то за стеной глухо хлопнула дверь. Наконец он поднял голову и посмотрел на Алину прямо, без увёрток:
— Что вы знаете о взаимоотношениях вашей матери с товарищем Кривошеиным?
Вопрос застал врасплох.
— Насколько мне известно, никаких особых отношений не было, — осторожно ответила она, подбирая каждое слово. Пальцы снова начали выбивать на колене беззвучный ритм. — Мама всегда мечтала, чтобы я стала балериной. Когда я поступила в хореографическое, она плакала от счастья. А когда узнала, что я бываю в обществе Кривошеина… — Алина на мгновение замолчала, — просто перестала со мной разговаривать.
— Но не препятствовала? — Терняев приподнял бровь.
— Она не знала всего, — тихо призналась Алина. — Я говорила, что это официальные мероприятия Союза театральных деятелей, творческие встречи.
Терняев кивнул, словно именно такого ответа и ожидал. Затем отложил ручку и откинулся на спинку стула, изучая Алину с новым интересом.
— Вы знали, что в последние месяцы ваша