Комната была той же — полумрак, огромная кровать, смятые простыни, запах одеколона и пота. Кривошеин толкнул её на кровать и начал расстёгивать халат.
— На этот раз будет лучше, — пообещал он, нависая над ней. — Теперь тебе не нужны фармакологические помощники. Ты ведь уже знаешь, что к чему?
Мила закрыла глаза. Она не сопротивлялась — какой смысл? Тело словно отключилось, превратилось в пустую оболочку, а сознание ускользало далеко — в детство, в ту маленькую комнату, где мама читала сказки перед сном, где отец подбрасывал её к потолку, и она смеялась от восторга и страха.
Она не помнила, сколько это продолжалось. Время раскрошилось на фрагменты — тяжёлое дыхание над ухом, боль, потные ладони, шарящие по телу, тяжесть чужой плоти, вдавливающей в матрас. Всё это время она была где-то далеко, наблюдая со стороны, не позволяя этому коснуться души.
Когда всё закончилось, Кривошеин скатился с неё и почти сразу заснул — тяжёлым сном пьяного и удовлетворённого человека. Мила лежала неподвижно, глядя в потолок. Не плакала. Слёз больше не осталось. Только бесконечная усталость и странное оцепенение.
Проснулась от звуков на кухне. Зимний рассвет едва пробивался сквозь плотные шторы. Кривошеин стоял в дверях, уже одетый, с чашкой кофе.
— Доброе утро, соня, — сказал он почти добродушно. — Пора вставать. У меня плотный график, а тебе нужно на занятия.
Мила села на кровати, придерживая простыню. Тело ныло, между ног жжение, волосы спутались, во рту пересохло.
— Ванная там, — Кривошеин махнул в сторону двери в углу. Отхлебнул кофе и добавил деловым тоном: — Приведи себя в порядок. На кухне кофе и бутерброды. Потом поговорим.
Он вышел. Мила с трудом поднялась и, завернувшись в простыню, доковыляла до ванной. Вода смыла следы ночи с тела, но внутри осталось чувство грязи, которую не отмыть.
Когда вышла на кухню, уже одетая, Кривошеин сидел за столом, просматривая газету. Перед ним дымился кофе, рядом тарелка с бутербродами. Увидев Милу, отложил газету и указал на стул напротив.
— Садись. Нам нужно обсудить детали сотрудничества.
Она села. Кривошеин налил ей кофе и придвинул тарелку.
— Ешь. Тебе нужны силы.
Мила не притронулась ни к кофе, ни к еде. Она смотрела на него, пытаясь понять, как этот обычный с виду человек мог превратиться в чудовище.
— Итак, — начал Кривошеин. — Ты теперь часть нашего сообщества. Это большая честь и большая ответственность. Тебя будут приглашать на вечера, представлять важным людям. От тебя требуется быть обходительной, интересной собеседницей и… отзывчивой к определённым просьбам.
Он отпил кофе, глядя на неё поверх чашки.
— Взамен ты получишь то, о чём мечтает каждый литератор — публикации, стипендию, рекомендации, связи. Через год-два сможешь издать собственный сборник. Если будешь стараться — попадёшь в Союз писателей. Неплохо для дочери врагов народа?
Мила сидела неподвижно. Пальцы сжимали край стола так, что побелели костяшки.
— А если откажусь? — спросила она, удивляясь спокойствию собственного голоса.
Кривошеин улыбнулся — холодно, почти жестоко.
— Либо ты работаешь со мной, либо тебя исключат, раздавят, забудут, — сказал он, чеканя слова. — Это в лучшем случае. В худшем — тетрадь попадёт на Лубянку. А ты знаешь, что там делают с такими, как ты.
Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.
— В следующую пятницу за тобой заедет машина. Будь готова к семи. И надень что-нибудь соблазнительное. Ты понадобишься министру Матакову.
Тихий стук в дверь вырвал Милу из воспоминаний. Она вздрогнула, возвращаясь в реальность своей комнаты. За окном рассвело — судя по звукам, около восьми утра. Двор гудел привычными звуками: скрип снега под лопатами дворников, крики детей, спешащих в школу, шум грузовика у соседнего дома.
Стук повторился — негромкий, деликатный. Мила вытерла лицо рукавом, поднялась. Провела руками по волосам, одёрнула смятую блузку.
— Открыто, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал нормально.
Дверь приоткрылась, в комнату вошёл гость. Мила заставила себя улыбнуться.
— Доброе утро, — произнесла она с деланным оживлением. — Извини за беспорядок, я только вернулась. Чаю хочешь? У меня где-то оставалось печенье.
Она суетилась, двигалась по комнате, изображая бодрость. Всё, что угодно, лишь бы не думать о случившемся у подъезда, о лице Виталия, искажённом яростью.
— Ужасная погода, правда? — продолжала она, доставая коробку с печеньем. — Этой зимой невыносимо. Сегодня на градуснике минус двадцать семь!
Гость молчал, но Мила продолжала говорить — быстро, почти лихорадочно, заполняя словами пустоту внутри. Подошла к окну, выходящему во двор-колодец.
— Смотри, дворники снова не расчистили дорожку, — сказала она, вглядываясь в заснеженный двор. — А вон там, у арки, какой-то мужчина стоит. Наблюдает за нашим домом. Интересно, кого ждёт?
Она не слышала шагов — гость двигался бесшумно. Только почувствовала холодок на затылке — то ли сквозняк, то ли дыхание человека, подошедшего слишком близко.
Мила начала оборачиваться, но не успела. Руки в тёмных перчатках взметнулись перед лицом, что-то холодное, металлическое легло на шею, сдавливая горло.
Она попыталась закричать, но смогла издать лишь сдавленный хрип. Пальцы заскребли по тонкой металлической цепочке, которая врезалась в кожу, перекрывая воздух. Ноги дёрнулись, задели столик у окна. Чашка упала, разбилась.
— Прости, Мила, — прошептал голос за спиной — спокойный, почти нежный. — Ничего личного.
Перед глазами всё плыло. Она дёргалась, пыталась вырваться, но хватка была слишком сильной. Лёгкие горели. В голове пульсировала одна мысль: «Это конец. Они убьют меня, как убили родителей».
Краем затуманенного сознания она увидела: у арки мужчина поднял воротник пальто и быстро зашагал прочь. В походке, в повороте головы было что-то мучительно знакомое. Виталий?
Сознание меркло. Сопротивление слабело. Последним усилием она попыталась развернуться, увидеть лицо того, кто отнимал у неё жизнь. Но смогла уловить лишь смутный силуэт, прежде чем тьма поглотила всё.
Убийца ослабил натяжение цепочки, только когда тело обмякло. Поддержал Милу, не давая рухнуть на осколки, и опустил на пол. Присел, проверил пульс на шее — пульса не было. Поднялся, оправил одежду, окинул взглядом комнату.
Всё чисто: ни отпечатков, ни следов борьбы, кроме разбитой чашки. Он вынул платок, протёр дверную ручку и прислушался. Коммуналка жила своей утренней жизнью — кто-то гремел посудой на кухне, из ванной доносился звук воды, где-то хлопнула дверь.
Убедившись, что никто не заметил, он вышел из комнаты и прикрыл дверь. Прошёл по коридору, миновав кухню, где женщина в байковом халате хлопотала над примусом. Выскользнул на лестничную площадку и спустился.
На улице поднял воротник, надвинул шапку на глаза и растворился среди прохожих,