— Никто до меня, — прошептал он с торжеством. — Как я и предполагал.
Его тело опускалось и поднималось в механическом ритме, каждое движение вдавливало её глубже в постель. Боль пульсировала в такт. Мила закрыла глаза, пытаясь отделить сознание от тела, спрятаться где-то глубоко внутри себя.
Но реальность прорывалась — через боль, через тяжесть чужого тела, через запах пота и одеколона. По щекам текли слёзы, но она не могла поднять руку, чтобы их вытереть.
Кривошеин ускорил темп, движения стали резче, дыхание — тяжелее. Он что-то бормотал — обрывки фраз о красоте, о юности, о литературе.
Наконец он содрогнулся всем телом, издав низкий, утробный звук, и замер, навалившись всем весом. Мила почувствовала, как внутри разливается горячая жидкость. Её затошнило.
— Прекрасно, — выдохнул Кривошеин, скатываясь с неё. — Просто прекрасно, Милочка. Из тебя выйдет толк.
Потом провал. Тьма. Милосердное беспамятство.
Она очнулась от яркого света и щелчков фотоаппарата. Вспышки били по глазам. Сознание медленно возвращалось.
Мила лежала обнажённая на кровати, вокруг были люди. Кривошеин в халате, с сигаретой в зубах, стоял у изголовья. Мужчина с фотоаппаратом — молодой, с редкими волосами и очками — делал снимки. Ещё двое в костюмах наблюдали от двери.
— Что… — начала Мила, пытаясь прикрыться.
— Проснулась наша красавица, — усмехнулся Кривошеин. — Как самочувствие?
— Зачем… фотографии? — Мила с трудом ворочала языком, во рту пересохло.
— Страховка, милая. Для нашего общего спокойствия. Чтобы ты помнила, что бывает с теми, кто не ценит оказанной милости.
Он кивнул фотографу. Тот сделал ещё пару снимков — крупным планом лицо, грудь, бёдра со следами пальцев.
— А теперь одевайся, — Кривошеин бросил ей одежду. — Нужно уладить формальности.
Формальности оказались бумагами — договорами, обязательствами, расписками. Мила подписывала трясущейся рукой, не вчитываясь. В голове пульсировала одна мысль — скорее отсюда, скорее домой, смыть с себя всё это.
Но Кривошеин не спешил отпускать. Усадив за стол в гостиной, где несколько часов назад они пили шампанское, он говорил деловым тоном:
— Пойми, Мила, это обычная практика. Так устроен наш мир. Ты получаешь покровительство, доступ в литературные круги, возможность печататься. А я — приятное общество молодой образованной девушки. Взаимовыгодное сотрудничество. Конфиденциальное.
Фотограф раскладывал на столе влажные, только что проявленные снимки. Мила с ужасом смотрела на своё лицо, искажённое наркотиком и страхом, на обнажённое тело, выставленное напоказ.
— Эти фото никто не увидит, — заверил Кривошеин, собирая снимки в конверт. — Если будешь благоразумной. Если нет — представь, как они будут смотреться в кабинете ректора. Или в комсомольской организации.
Мила молчала. Всё происходящее казалось кошмарным сном.
— А теперь последнее, — Кривошеин придвинул чистый лист и ручку. — Напиши заявление в партком института. О том, что порочишь звание советского студента аморальным поведением. Что вступила в интимную связь с женатым преподавателем и просишь строго наказать. Имя можешь выдумать.
— Зачем? — прошептала Мила.
— Ещё одна страховка, — пояснил Кривошеин. — Чтобы ты понимала, что будет, если вздумаешь жаловаться. Тебя отчислят по собственному признанию. Кто поверит, что письмо заставили написать? Особенно с твоей репутацией дочери врагов народа.
Удар был точным — прямо в самое уязвимое место. Мила взяла ручку и начала писать, едва различая строчки сквозь слёзы. Она знала, что обрекает себя на кабалу, но выхода не было.
Когда закончила, Кривошеин забрал лист, бегло просмотрел и удовлетворённо кивнул.
— Вот и славно, — сказал он, складывая бумагу и убирая в конверт с фотографиями.
Он извлёк из ящика стола ещё одну папку. Движения плавные, почти ленивые — человека, который знал, что добыча никуда не денется. Раскрыл папку и развернул к Миле: «Согласие на вступление в литературное общество "Гетера"». Под заголовком — пустая строка для подписи. Рядом он положил тонкую тетрадь в чёрной обложке — её личный дневник, который она считала надёжно спрятанным под половицей. На обложке красными чернилами размашисто: «Антисоветские материалы».
Мила почувствовала, как внутри всё обрывается. Тетрадь — единственное убежище, куда записывала всё, что не могла сказать вслух. Настоящие мысли о советской системе, о запрещённой литературе, о том, что случилось с родителями. И теперь эта тетрадь лежала перед ней, осквернённая красной надписью — клеймом, способным уничтожить её жизнь.
— Откуда… — горло перехватило.
— У меня есть ключи от многих дверей, Милочка, — улыбнулся Кривошеин. — И люди, готовые эти двери открыть. Ничего личного — просто мера предосторожности.
Он перелистнул несколько страниц дневника, останавливаясь на подчёркнутых красным строчках.
— «Система пожирает своих детей, одних — в прямом смысле, отправляя в лагеря, других — превращая в бездумных исполнителей, лишённых совести», — процитировал он с деланным восхищением. — Неплохо сказано. Есть литературный дар. Но для компетентных органов такие мысли выглядят иначе. Статья пятьдесят восемь, пункт десять. От пяти до десяти лет. А учитывая твою наследственность — могут дать и больше.
Мила смотрела на него широко раскрытыми глазами. Ловушка оказалась глубже и страшнее, чем она могла представить. Он не просто воспользовался её телом — он нашёл способ завладеть её душой, её будущим.
— Пожалуйста, — прошептала она. — Это личное… Я никогда… Я никому не говорила…
— И не скажешь, — кивнул Кривошеин. — Потому что теперь мы связаны. Неразрывно.
Он пододвинул документ и ручку.
— Подпиши. Формальность, но необходимая.
Мила смотрела на бумагу. В документе говорилось о добровольном вступлении в «культурное сообщество», о согласии участвовать в «художественных постановках», об обязательстве хранить в тайне «творческие методы и участников собраний». Всё обставлено невинными литературными терминами, но она уже понимала, что за ними скрывается.
— Если я не подпишу?
— Тогда придётся передать тетрадь куда следует, — пожал плечами Кривошеин. — И подписывать тебе придётся совсем другие бумаги. На Лубянке.
Мила взяла ручку дрожащими пальцами. Она уже не плакала — слёзы высохли, оставив пустоту. Перед глазами встало лицо бабушки: «Нагибайся, когда ветер дует. Иначе сломает». Расписалась быстрым, нервным росчерком.
— Вот и умница, — Кривошеин забрал документ, убрал в папку вместе с дневником. Затем взял её за подбородок, заставляя поднять голову. — Не нужно так переживать. Тебе даже понравится. Со временем. Видела бы ты лица девочек, когда их знакомят с Фадеевым или с кем-то из министров. Поверь, они не выглядят несчастными.
Пальцы скользнули по щеке, стирая след от слезы.
— А теперь пойдём в спальню. Нам нужно закрепить договор.
— Нет, пожалуйста, — Мила отшатнулась. — Я уже всё подписала. Отпустите меня домой.
Но Кривошеин уже поднялся и взял её за локоть.
— Не глупи, девочка. Наша ночь только начинается, — голос стал жёстче. — И, если хочешь, чтобы твоя тетрадочка не попала в неправильные руки, будь умницей.
Он потащил её в спальню. Мила