Он снова постучал пальцами по папке, и этот жест в тишине кабинета прозвучал почти угрожающе.
— Микоян ведь был очень… активен в тридцатые годы, — продолжил Маленков, не поднимая глаз. — Особенно в Армении. Много подписей, много решительных действий… А сейчас, когда идёт реабилитация жертв, эти подписи могут быть истолкованы совсем иначе.
— И у тебя есть документы? — Булганин не скрывал восхищения, пальцы перестали отбивать нервный ритм по столу.
— У меня, Николай Александрович, есть то, что нужно, — ответил Маленков, и эта уклончивость сказала обоим собеседникам больше, чем любой прямой ответ.
Из угла комнаты вдруг донеслись звуки радио — негромкие, но отчётливые в тишине. Стрелки часов показывали половину третьего ночи. Радиоприёмник, который должен был молчать в это время суток, вдруг ожил сам по себе. Сначала послышалось лишь шипение, затем — обрывки какой-то передачи, словно кто-то крутил ручку настройки в поисках нужной волны.
Все трое застыли, уставившись на приёмник. В ночной тишине это нарушение привычного порядка казалось зловещим знаком.
— Выключите его, — тихо сказал Булганин, но никто не двинулся к радио.
Молотов снял очки и положил перед собой на стол. Без них лицо казалось старше и беззащитнее, но взгляд оставался острым, оценивающим.
— Предположим, — сказал он, растягивая слова, — что Микояна мы нейтрализуем этими… материалами. Что с остальными? У Хрущёва сильные позиции среди секретарей обкомов, особенно на Украине. Он сам выдвигал многих из них. Они обязаны ему карьерой.
Маленков обошёл стол, и его шаги приглушённо звучали на толстом ковре. Остановился у книжного шкафа, провёл пальцем по корешкам классиков марксизма-ленинизма, выстроенных в идеальном порядке.
— Секретари обкомов, — произнёс задумчиво, — люди практичные. Прекрасно понимают, откуда на самом деле исходит власть. Не с трибуны пленумов, где Никита произносит свои пламенные речи, а отсюда. — Указал на папку. — Из документов. Из назначений. Из распределения ресурсов. Хрущёв дал им посты, но я контролирую их повседневную жизнь. Бюджеты, поставки, лимиты. Одним росчерком пера могу превратить процветающую область в отстающую.
Радио снова затрещало, сквозь помехи пробивался голос диктора, рассказывающего о спортивных достижениях советских атлетов. Маленков нахмурился, подошёл к приёмнику и слегка повернул ручку настройки. Звук стал чище.
— Я никогда не любил этот приёмник, — сказал он, возвращаясь к столу. — Берия подарил, в пятидесятом, после пленума. Трофейный, немецкий… Всегда подозревал, что в нём что-то встроено.
Усмехнулся, но в усмешке не было веселья — лишь застарелая горечь.
— Но дареному коню в зубы не смотрят, правда, Вячеслав Михайлович? — повернулся к Молотову. — Особенно если конь от Лаврентия Павловича.
Молотов не ответил, лишь чуть заметно кивнул. Взгляд на мгновение задержался на радиоприёмнике, и нечто похожее на опасение промелькнуло на лице.
— Итак, — Маленков вернулся к прерванному разговору, снова опираясь руками о стол, — наш план должен быть безупречным. Никаких ошибок, никаких преждевременных действий. Мы не можем позволить себе провал.
— И когда мы начнём? — спросил Булганин, нетерпение снова прорвалось в голосе.
— Немедленно, — ответил Маленков. — Но не с открытого противостояния. С подготовки. Нужно укрепить позиции в ключевых министерствах. Особенно в КГБ и армии. Без них мы никого не сможем арес… — он оборвал себя, словно пойманный на запретном слове. — Без них мы не сможем провести кадровые перестановки.
Оговорка повисла в воздухе. Все трое знали, что речь идёт не просто о политической борьбе — речь идёт о власти, а в их мире власть всегда была связана с кровью. Они все помнили уроки тридцатых годов, все учились у мастера интриг и чисток, портрет которого теперь смотрел на них со стены.
— Я предлагаю конкретный план, — сказал Молотов, вновь надевая очки. — Первое: выявить и задокументировать все просчёты и ошибки Хрущёва. Особенно в сельскохозяйственной политике — там откровенно слабые места. Второе: начать аккуратную работу с членами ЦК, подготовить почву для пленума. Третье: укрепить позиции в силовых ведомствах, как верно заметил Георгий Максимилианович.
Маленков молча кивал, но Молотов вдруг прервался, снова посмотрел на радиоприёмник, а затем на окно.
— Продолжим этот разговор в другом месте, — сказал он тихо. — Некоторые стены имеют уши.
— Не здесь, — возразил Маленков, но в голосе появилась тень неуверенности. — Я регулярно проверяю дачу.
— Технологии не стоят на месте, — заметил Молотов, нервно поглядывая на приёмник. Наклонился ближе, понизив голос до едва слышного шёпота. — Американцы изобретают новые способы прослушки каждый месяц. Берия показывал мне такие устройства… размером с пуговицу. Я больше не доверяю никаким помещениям.
Политическая интрига началась, но никто из трёх заговорщиков не мог предугадать, чем она закончится и какую цену придётся заплатить за их амбиции.
Снег за окном ложился ровно и методично, как будто кто-то терпеливый и невидимый исполнял давно заученную работу. Клавдия Антоновна стояла у плиты, следя за чайником, и в этом ожидании не было ни суеты, ни бытовой торопливости. Вода должна была дойти до нужного состояния — не бурлить, не закипать, а лишь начать тихо шуметь, словно собираясь с силами.
Она сняла крышку заварника и поочерёдно добавила травы. Полынь. Зверобой. Сухие цветы, собранные ещё летом в глухих местах, где люди появляются редко и ненадолго. Движения были точными, почти машинальными. Она не считала щепотки — счёт давно жил в теле. Этот чай был не для вкуса и не для уюта. Он был частью порядка, в котором мелочей не существовало.
В доме стоял полумрак. Электрический свет Клавдия не включала принципиально. Свечи, расставленные заранее, давали ровное, негромкое освещение. Пламя не дрожало — окна были плотно закрыты, рамы проклеены, шторы задвинуты. Снаружи, за стеклом, иногда доносился глухой звук проходящей электрички, но он не нарушал тишину, а лишь подчёркивал её.
В печи потрескивали берёзовые поленья. Треск вплетался в обстановку так же естественно, как запах дыма и сухих трав. Дом в Мамонтовке выглядел обычным — таким, мимо которых проходят, не замедляя шаг. Именно поэтому он был удобен.
Клавдия Антоновна поставила чайник на край плиты и выпрямилась, на мгновение задержав ладонь на пояснице. Возраст напоминал о себе, но не подчинял. Осанка оставалась прямой, движения — собранными. В зеркале, висевшем у стены, отражалось лицо женщины, привыкшей смотреть внимательно и не задавать лишних вопросов даже самой себе.
Она обвела комнату взглядом.
Семь стульев стояли по кругу. Расстояние между ними было выверено заранее. В центре — низкий стол, накрытый чёрной скатертью с едва различимым узором по краям. На столе — толстая книга в потёртом кожаном переплёте, деревянная чаша