Рыжеволосая сглотнула, но выдержала взгляд, не опуская глаз. Ордин чуть заметно улыбнулся — словно кошка, оценившая смелость мыши, которая осмелилась выйти на середину комнаты.
— Конкретные задания будут распределяться индивидуально, — продолжил он, отходя от девушки. — Каждая из вас получит куратора, который будет направлять вашу работу и собирать информацию.
Он подошёл к окну и слегка отодвинул тяжёлую штору, выглянув в ночной сад. Силуэт на фоне тёмного стекла казался странно размытым по краям. Потом он отпустил штору и повернулся к собравшимся.
— Ваша работа будет хорошо оплачиваться, — в голосе появились деловые нотки. — Помимо денежного вознаграждения, вы получите доступ к закрытым распределителям, к билетам на лучшие спектакли и концерты, к путёвкам в санатории для работников искусств. В перспективе — зарубежные гастроли под соответствующим прикрытием.
При этих словах глаза нескольких девушек заблестели сильнее. Одна из них, хрупкая блондинка с лицом фарфоровой куклы, даже приподнялась на цыпочки, словно уже представляла себя на сцене парижского театра. В углу комнаты еле слышно всхлипнула другая — уже не от страха, а от внезапно вспыхнувшей надежды.
Ордин подошёл к репродукции картины Герасимова «Сталин и Ворошилов в Кремле». В электрическом свете фигура вождя казалась монументальной, почти нечеловеческой в своей властной неподвижности.
— Иосиф Виссарионович понимал значение культуры, — произнёс Григорий с той интонацией, с которой в то время всегда произносили имя Сталина — даже после его смерти. — Понимал, что искусство — это не просто развлечение. Это оружие в борьбе за умы и сердца людей.
Он повернулся к девушкам, и теперь его лицо выражало строгость, даже суровость.
— Само собой разумеется, что все наши занятия, все поручения являются государственной тайной. Любое разглашение информации — измена Родине. Мы предпочитаем работать с людьми, которые понимают это без дополнительных объяснений.
Комната словно стала холоднее. Девушки инстинктивно сжались. Только Ольга осталась неподвижной — возможно, потому что уже прошла через всё, о чём предупреждал Ордин. Через допросы в кабинетах Лубянки, через страх, через отчаяние и, наконец, через принятие той жизни, что ей была предначертана.
— Но довольно общих слов, — Григорий неожиданно улыбнулся, и его лицо мгновенно преобразилось — стало почти привлекательным, если бы не глаза, остававшиеся такими же холодными. — Перейдём к конкретике.
Он сделал едва заметный жест рукой, и Ольга шагнула вперёд, вставая рядом с ним. Осанка безупречна, словно она по-прежнему находилась у балетного станка, хотя танцевать перестала давно.
— Товарищ Литарина уже давно работает в нашей программе, — Ордин положил руку ей на плечо — жест, который мог бы показаться дружеским, если бы не едва заметная дрожь, пробежавшая по её телу от этого прикосновения. — Она прошла путь от новичка до инструктора и координатора. Отлично справляется со своими обязанностями.
Ольга смотрела прямо перед собой, не встречаясь взглядом ни с кем. Лицо оставалось бесстрастным, как маска, только пальцы, сцепленные перед собой, слегка побелели от напряжения.
Несколько девушек переглянулись. Скрипачка из оркестра Вахтангова вдруг вспомнила, как часто встречала Литарину в коридорах театра, как они вместе пили чай в буфете после репетиций, как обсуждали новые постановки. Теперь эти воспоминания накладывались на образ женщины, стоявшей рядом с Ординым — холодной, отстранённой, с глазами, в которых не осталось ни теплоты, ни искренности.
— Ольга Михайловна Литарина, — голос Ордина наполнил комнату, перекрыв шепотки и шорохи платьев, — будет отвечать за вашу подготовку и координировать работу группы.
В наступившей тишине было слышно, как за окном ветер качает голые ветви берёз, как потрескивают угли в камине, как звякнул где-то в глубине дома фарфоровый чайник, поставленный на поднос. Девушки смотрели на Ольгу — кто с любопытством, кто со страхом, кто с плохо скрываемой надеждой: может, она скажет что-то успокаивающее, человеческое, что-то, что разрушит жуткое ощущение нереальности происходящего.
Но та молчала. Она смотрела на них тем же взглядом, каким смотрела на своё отражение в зеркале каждое утро — словно видела перед собой нечто, что когда-то было живым, настоящим, но теперь превратилось в подобие театральной декорации.
Ордин опустил руку с её плеча, и пальцы на мгновение задержались на локте Ольги — жест одновременно собственнический и предостерегающий. Затем он отошёл в сторону, предоставляя ей слово.
В глазах девушек, которые когда-то знали Литарину, мелькнуло узнавание — они видели в её лице себя, такими, какими могли стать через несколько месяцев работы в «программе». В том, как она держалась, как двигалась, читалась история, которую никто не хотел услышать, но которую всем, возможно, предстояло прожить.
Ольга сделала шаг вперёд, ощущая, как каждая мышца наполняется странной, тяжёлой силой — не той, что приходит от уверенности в правоте, а той, что рождается из горького знания.
— Девушки, — голос звучал ровно и твёрдо, с той интонацией, что она переняла у Ордина за эти два месяца — интонацией человека, которому не нужно повышать голос, чтобы быть услышанным. — Вы избраны для особой миссии. Всё, что вы услышите в этих стенах, является государственной тайной.
Ольга обвела взглядом комнату, отмечая детали — те самые, которые когда-то пропускала, считая несущественными, но теперь научилась видеть с пугающей ясностью. Девушка в третьем ряду с тонкой шеей и нервными пальцами, сжимающими белый батистовый платок. Брюнетка у окна с безукоризненной осанкой и глазами цвета гречишного мёда, почти не моргающая — напряжение выдавало её вернее любых слов. Рыжеволосая — острый подбородок, упрямо сжатые губы, в уголках глаз уже формируются первые морщинки; слишком независима, требует особого подхода.
— Вы прошли тщательный отбор, — продолжала Ольга, двигаясь вдоль ряда кресел. — Каждая из вас обладает качествами, которые делают вас ценным активом для Родины.
Странное это было чувство — смотреть на этих девушек глазами Кривошеина. Ольга помнила, как сама стояла среди таких же испуганных, растерянных. Как ощущала на себе оценивающий взгляд, словно её разбирали на части, как сложный механизм, проверяя пригодность каждой детали. Тогда это вызывало протест, стыд, желание прикрыться. Теперь же она сама препарировала взглядом чужие души, отмечая слабости, ища точки приложения силы.
Она остановилась перед девушкой с платком — совсем молоденькой, едва ли двадцать лет, с прозрачной кожей и ямочками на щеках. Девушка нервно комкала платок, пальцы двигались непрерывно, словно жили своей отдельной жизнью. Тревожность, жажда одобрения, потребность нравиться — всё это Ольга считала в одно мгновение.
— Как ваше имя? — спросила она, наклоняясь чуть ближе, вторгаясь в личное пространство ровно настолько, чтобы вызвать дискомфорт, но не панику.
— Надя… Надежда Толоконникова, — голос звучал тонко, почти по-детски.
— Надежда, — повторила Ольга, вкладывая в имя ту интонацию,