Она шла, спотыкаясь о скрытые под снегом корни. В одной руке она сжимала факел, в другой — узелок.
— Матвей! — её голос прозвучал жалко и тонко в этой могильной тишине. — Матвей!
Никто не ответил. Лес молчал.
Она сделала ещё несколько шагов и остановилась снова.
— Матвей Фомич! Ты здесь? Отзовись!
Тишина.
Цепь двигалась медленно, словно огромная сороконожка, ползущая сквозь чащу. Мужики светили факелами понизу, ища следы борьбы или оброненные вещи.
Вдруг вся цепь замерла по сигналу Ефима. Наступила абсолютная тишина. Было слышно только тяжёлое дыхание людей и капанье воды с веток.
Ульяна затаила дыхание. Она вслушивалась в лес до боли в ушах.
Тишина.
И тут... где-то далеко-далеко справа... ей показалось... или это ветер?
— Слышали? — прошептала она одними губами.
Ефим поднял руку, призывая к молчанию. Все замерли.
Снова тишина.
— Показалось, — буркнул кто-то из мужиков. — Ветер это.
Они двинулись дальше. Прошли ещё с полверсты. Лес становился всё гуще, всё непроходимее.
Ульяна снова остановилась. Отчаяние подкатывало к горлу горьким комом.
— Матвей! — закричала она что есть сил, срывая голос. — Матвей!
Ребенок в животе вдруг повернулся и толкнул ее изнутри. Ульяна замерла.
Её крик эхом отразился от деревьев и затих вдали.
И вдруг... из глубины леса... донёсся звук.
Это был не крик. Это был стон. Тихий, едва различимый, но он прорвался сквозь тишину как игла.
Все снова замерли.
— Там! — выдохнула Ульяна, указывая дрожащей рукой в непроглядную тьму между двумя огромными елями. — Я слышала! Он там!
Ефим решительно кивнул:
— Туда! Быстро! Мужики, вперёд!
Глава 17
Свет факелов выхватил из темноты страшную картину. Поляна, скрытая под густым шатром старых елей. Снег здесь был истоптан, взрыт и обильно залит кровью, которая уже начала подмерзать и чернеть.
В центре этого хаоса, привалившись спиной к стволу огромной сосны, сидел Матвей.
Ульяна увидела его первой. Её крик разорвал тишину:
— Матвей!
Она бросилась вперёд, не разбирая дороги, проваливаясь в снег. Мужики еле успели поймать её за тулуп, удерживая на месте.
— Стой, дура! — рявкнул Ефим. — Не лезь! Осмотреться надо!
Но она уже всё увидела.
Вокруг Матвея, в неестественных, сломанных позах, лежали люди. Разбойники. Ульяна поняла это сразу по их грязной, рваной одежде, по топорам и дубинам, валяющимся рядом. Их было много. Десяток. Не меньше.
И все они были мертвы.
Матвей был жив, его глаза были открыты, но жизнь едва теплилась в них. Тулуп на нём был распорот в нескольких местах, пропитан кровью. Правая рука, сломанная или вывихнутая, висела плетью. Левая сторона лица превратилась в сплошной кровоподтёк, глаз заплыл. Но он был в сознании. Его единственный уцелевший глаз сфокусировался на Ульяне, и из разбитых губ вырвался хриплый стон:
— Уля...
Она упала перед ним на колени прямо в кровавый снег.
— Матвей! Родной! Живой!
Он попытался улыбнуться, но лишь скривился от боли.
— Я... я их... всех... — прошептал он едва слышно. — Лошадь... отпустил... Дымка... умная... домой... приведёт...
И тут силы оставили его. Голова упала на грудь.
Ефим быстро подошёл, пощупал пульс на шее.
— Жив! Хрипит ещё! Ну, мужики, чего встали? Делаем носилки! Быстро! До деревни такого бугая не донести, но до телеги дотащим! А там рысью — к знахарке!
Два мужика тут же сняли тулупы и начали мастерить носилки из молодых берёзок. Остальные осматривали место боя.
— Смотри-ка, Ефим! — один из них поднял с земли окровавленный топор. — Кузнец-то наш... не только молотом махать умеет. Он их... порубал тут всех.
— Зверь, а не мужик, — уважительно кивнул другой. — Один на десятерых...
Ульяна не слушала их. Она держала здоровую руку Матвея в своих ладонях, согревая её своим дыханием.
— Держись, родной... Слышишь? Держись... Мы тебя вытащим... Я здесь... Я с тобой... Вот выпей, это кровь остановит...- она протянула ему открытый флакон с настройкой водного перца.
Матвей снова приоткрыл глаз. Он смотрел на неё, и в этом взгляде было столько любви и вины, что у неё сердце разрывалось.
— Прости... — выдохнул он. — Не уберёг... тебя... одну... бросаю...
— Молчи! Не смей так говорить! Ты герой! Ты всех победил! Давай, глотай! - она поднесла к губам настойку.
Он слабо сжал её пальцы.
— Люблю... тебя... затейница...
И снова потерял сознание.
Носилки были готовы. Мужики осторожно переложили на них огромное тело кузнеца.
— Ульяна! — позвал Ефим. — Иди к телеге, погрейся. Мы его донесём.
Она замотала головой, упрямо стиснув зубы:
— Нет. Я пойду с вами. До конца.
И она пошла рядом с носилками, держа голову Матвея на своих руках, когда его поднимали, и шла рядом, когда они двинулись обратно через тёмный, страшный лес. В её сердце больше не было страха. Только ледяная решимость. Она спасёт его. Чего бы это ни стоило.
Обратный путь был адом.
Матвея, бледного как смерть, с заострившимися чертами лица, уложили на дно телеги. Его сломанная рука была примотана к телу, но кровь продолжала сочиться сквозь повязки, пропитывая солому и его одежду. Он не приходил в сознание, лишь иногда хрипло, с присвистом дышал.
Ульяна была рядом. Она ехала в телеге, сидя прямо на досках, держа его голову у себя на коленях. Его кровь была и на её руках, и на юбке, но она не замечала этого. Она гладила его спутанные, слипшиеся от пота и крови волосы и шептала ему что-то бессвязное, успокаивающее.
— Потерпи, родной... Потерпи... Мы почти дома... Скоро знахарка... Она поможет... Она травки даст... Ты только дыши... Дыши...
Ефим гнал лошадь так быстро, как только мог. Мужики бежали рядом, придерживая телегу на ухабах. Лес, который утром казался просто тревожным, теперь выглядел как зловещее чудовище, из чрева которого они чудом вырвались.
Вдруг телегу подбросило на особенно глубокой колее. Ульяну резко качнуло вперёд. В тот же миг её живот пронзила острая, режущая боль. Она выгнулась дугой и вскрикнула, вцепившись свободной рукой в борт телеги.
— Ульяна! Что?! — Ефим обернулся на её крик, лицо его исказилось от страха.
— Живот! — выдохнула