— Терпи! — крикнул староста. — Недолго осталось! Гони, Чалая!
Ульяна прижала руку к животу. Дитя внутри неё беспокойно шевельнулось. Она посмотрела на Матвея. Его лицо было безучастным.
— Не смей умирать! — прошептала она ему в ухо. — Слышишь? Не смей! Ты мне живой нужен! И сын живой нужен! И этот малыш... Он тебя ждёт! Не бросай нас!
Телегу снова тряхнуло. Боль скрутила её внутренности, но она лишь до крови прикусила губу, чтобы не закричать снова. Она не могла себе позволить слабость. Сейчас она была сильнее всех мужиков, вместе взятых. Она была опорой для них обоих — для умирающего мужа и для нерождённого ребёнка.
Впереди сквозь голые ветви деревьев уже мелькали огни деревни.
— Держись! — крикнул Ефим. — Почти дома! Но, скачи, родимая!
Ульяна закрыла глаза и прижалась щекой к холодному лбу Матвея.
— Держись... — эхом повторила она. — Мы почти дома...
Глава 18
Избушка знахарки Марьяны стояла на самом краю деревни, чуть в стороне от других домов, словно нелюдимая отшельница. К ней вела узкая, но хорошо натоптанная тропинка, петляющая между старых, корявых яблонь, с веток которых свисали пучки сухих трав. В окнах горел неяркий, зеленоватый свет.
Мужики внёсли Матвея на руках, словно ребёнка. Ульяна шла за ними, пошатываясь. Живот тянуло тупой болью, голова кружилась от пережитого ужаса и быстрой езды.
Внутри избушка была похожа на сказочное логово. Пахло здесь густо и сложно: сушёными травами, воском, дымом очага и чем-то неуловимо сладким, похожим на ладан. Стены были увешаны пучками зверобоя, мяты, чабреца. С потолочных балок свисали связки кореньев и грибов. На полках вдоль стен стояли десятки глиняных горшочков и склянок тёмного стекла, наполненных мазями и настоями.
Сама Марьяна оказалась совсем не такой, как представляла Ульяна. Это была не дряхлая старуха, а женщина лет сорока, высокая, статная, с густыми чёрными волосами, заплетёнными в тугую косу, и пронзительными зелёными глазами, которые, казалось, видели человека насквозь.
— Кладите его сюда, — скомандовала она низким, грудным голосом, указывая на широкую лавку у печи.
Мужики осторожно опустили Матвея. Марьяна склонилась над ним, положив пальцы на шею.
— Жив. Пока жив. Но плох. Очень плох.
Она подняла взгляд на Ульяну. Этот взгляд был тяжёлым, оценивающим.
— А ты? Жена его?— спросила она. — Тебе тоже помощь нужна. Вижу... тяжесть носишь.
Ульяна кивнула, чувствуя, как к горлу подступают слёзы.
— Помоги ему... Пожалуйста...
Марьяна подошла к ней вплотную. Она была выше Ульяны на полголовы. Знахарка взяла её за подбородок сухими, горячими пальцами и заставила смотреть себе в глаза.
— Ты сильная. Ты выдержишь. Но сейчас тебе нужно успокоиться. Для него... и для дитя.
Она отошла к полке, взяла с неё маленький глиняный горшочек и протянула Ульяне деревянную ложку с тёмной, густой жидкостью.
— Пей. До дна.
Жидкость была невыносимо горькой, с привкусом полыни и чего-то ещё, незнакомого. Ульяна поморщилась, но послушно выпила всё до капли.
Марьяна тут же отвернулась к Матвею. В её руках уже был острый нож.
— Ефим! — крикнула она. — Выйдите все! И дверь прикройте! Нечего тут смотреть! Домой идите!
Ефим молча кивнул и вытолкал мужиков за порог.
Ульяна осталась одна с Марьяной и Матвеем. Горький настой начал действовать быстро. По телу разлилось тепло, веки стали тяжёлыми, а звуки — приглушёнными.
Марьяна действовала быстро и безжалостно, как полевой хирург. Она срезала с Матвея остатки окровавленной одежды. Раны были страшными: глубокие порезы на груди и плече, рваная рана на бедре.
Знахарка не стала промывать их водой. Она зачерпнула из другого горшочка густую, пахнущую дёгтем мазь и начала щедро накладывать её прямо на открытые раны.
— Это... это не больно? — прошептала Ульяна заплетающимся языком.
— Ему сейчас всё равно, — отрезала Марьяна. — А мазь гной вытянет и жар собьёт.
Затем она взяла в руки его, висящую плетью, руку. Матвей даже не застонал, когда она резко и сильно дёрнула её на себя. Раздался тихий хруст — сустав встал на место. Знахарка тут же наложила шину из гладких дощечек и крепко примотала её холстиной.
Всё это время Матвей лежал без движения. Его грудь едва заметно вздымалась.
— Он... он выживет? — Ульяна говорила медленно, язык еле ворочался.
Марьяна не ответила. Она подошла к печи, бросила в огонь пучок какой-то травы. По избе поплыл густой, дурманящий аромат.
— Теперь только ждать... — сказала она тихо. — И молиться.
Она подошла к Ульяне и почти силой уложила её на другую лавку.
— А ты спи... Тебе силы сейчас нужны... Тебе и... деткам...
Ульяна хотела возразить, хотела остаться рядом с мужем... но глаза сами собой закрылись. Горький настой и усталость взяли своё. Последнее, что она услышала, проваливаясь в глубокий, вязкий сон без сновидений, был тихий напев знахарки и треск поленьев в печи...
Ульяна проснулась от того, что луч солнца, пробившись сквозь мутное окно, коснулся её лица. В избушке было тихо, только потрескивали дрова в печи да жужжала одинокая муха, бьющаяся о стекло. Пахло травами, воском и чем-то неуловимо сладким, как вчера.
Она резко села на лавке. Живот отозвался тупой, но уже терпимой болью. В голове прояснилось, и на неё тут же обрушились воспоминания: лес, кровь, мёртвые разбойники, телега... Матвей.
Он лежал на той же лавке у печи. Ульяна вскочила и бросилась к нему. Он был укрыт чистой льняной простыней. Дыхание было ровным, глубоким, но лицо оставалось мертвенно-бледным, почти серым. На висках и верхней губе блестели мелкие капли пота.
— Он спит, — раздался за спиной спокойный голос Марьяны. — Сон для него сейчас — лучшее лекарство.
Знахарка стояла у стола, перебирая пучки трав. На ней была простая домотканая рубаха, а волосы убраны под яркий платок.
— А ты как? — она окинула Ульяну внимательным взглядом. — Живот не болит?
Ульяна прижала руку к животу.
— Тянет немного... Но терпимо.
— Это хорошо. Иди, умойся. Там, за занавеской, кадка с водой. Свежая, только принесла. А отхожее место там, за избушкой, найдешь.
Ульяна прошла за