Варя ахнула и крепко обняла сестру.
— Ульянка! Да я бы сама давно попросилась, да смелости не хватало! Конечно останусь! Я так рада! У вас тут жизнь кипит! Не то что у нас — скука смертная, только и разговоры среди сестриц, дочек Аграфениных про женихов, о которых они мечтают.
Они смеялись и плакали одновременно, обнявшись посреди избы.
Матвея ждали ближе к ночи, но ни ночью, ни на следующий день он не приехал.
Глава 16
Первый день без Матвея тянулся мучительно долго. Ульяна убеждала себя, что всё в порядке. Ну, задержался. Ну, уговорили его ночевать у тётки Аграфены, потому что выпил с дядькой медовухи, заговорились.
Но сердце, которое теперь она чувствовала вдвое острее — за себя и за дитя под сердцем, — сжималось от дурного предчувствия.
— Он вернётся, — твердила она Варваре и Тимошке, которые смотрели на неё испуганными глазами. — Вот увидите. Завтра к обеду будет.
Она пыталась занять себя хозяйством: месила тесто, стирала белье, но всё валилось из рук. Ночью она почти не спала, прислушиваясь к каждому шороху за окном. Ей казалось, что вот-вот раздастся скрип деревянных мостков во дворе под тяжёлыми шагами и дверь откроется.
Но дверь оставалась закрытой.
И наутро Матвей не вернулся.
Ульяна надела тулуп, повязала платок и решительно направилась к дому старосты Ефима. Село будто вымерло. Только дым из труб да лай собак нарушали гнетущую тишину.
Ефим, крепкий ещё старик с седой окладистой бородой, выслушал её молча, хмуря брови.
— Не тревожься, дочка, — пробасил он, когда она закончила сбивчивый рассказ. — Мужики — они такие. Задержался. Может, помощи какой Аграфене понадобилось. Или... — он хитро прищурился, — ... С дядькой засиделся за чаркой? За два дня-то не пропадёт. Вернётся.
— Ефим Прохорович! — голос Ульяны сорвался. — Какая медовуха? У него жена на сносях! И сын дома! Он бы никогда... Я чувствую! С ним беда случилась!
Староста вздохнул и поднялся с лавки.
— Ладно, Ульяна. Не плачь. Сейчас мужиков соберу. Поедем, поищем. Дорога-то одна, до деревни, где тетка твоя живет. Может, и правда, случилось чего.
К обеду два десятка мужиков на телегах выехали из деревни. Ульяна осталась дома с Варей и Тимошей. Она стояла у ворот, глядя на пустынную дорогу, и молилась всем богам, чтобы мужики вернулись с хорошими вестями.
Но они вернулись ни с чем.
— Нет его у Аграфены, — доложил Ефим, заходя в избу. —Сама она в недоумении. Говорит: «Уехал сразу, как я согласие дала про Варвару, узел с вещами передала». Мы по дороге всё осмотрели. Следы есть его коня, а потом... а потом пропадают следы. Будто в воздухе растворился.
Ульяна побледнела и схватилась за живот.
— Как... растворился?
Ефим отвёл взгляд.
— Может, волки? Или... Ушкуйники какие? Дорога-то дальняя... Хотя давно у нас никто не озоровал на дорогах.
В избе повисла мёртвая тишина. Тимошка заплакал, прижимаясь к юбке Вари.
А потом раздался звук. Стук копыт и фырканье лошади.
Все замерли.
Это был не скрип телег поискового отряда. Это был одинокий, усталый звук.
Ульяна бросилась к двери и распахнула её.
Во двор медленно, понурив голову, входила лошадь Матвея. Его гнедая кобыла Дымка. Она была вся в потной пене, бока тяжело вздымались.
Но седло на её спине было пустым.
Ульяна вскрикнула и осела на крыльцо.
— Матвей...
Ефим быстро подошёл к лошади, осмотрел седло, поводья.
— Уздечка оборвана, — констатировал он мрачно. — Не сама отвязалась. Оборвана.
Он поднял глаза на Ульяну. В его взгляде больше не было скепсиса или успокаивающих слов. В нём был страх и суровая правда.
— Искать надо, — тихо сказал он. — Искать по-настоящему. С ним беда стряслась.
Решение было принято быстро и без споров. Искать. Искать немедленно, пока следы свежие, пока не стемнело. Ульяна наотрез отказалась оставаться дома.
— Я с вами! — её голос был твёрдым, звенел от напряжения. — Я не буду сидеть и ждать! Он там... один...
Ефим, взглянув в её глаза, полные отчаянной решимости, только кивнул. Спорить было бесполезно.
Тимошу со слезами на глазах оставили на попечение Вари. Мальчик всё понимал, цеплялся за юбку матери и шептал: «Мам, папка вернётся?». Ульяна поцеловала его, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.
— Конечно, родной. Конечно, вернётся.
Она начала собирать с собой в узелок чистые льняные тряпицы для перевязки ран, настой водного перца ( вдруг кровь нужно будет остановить), хлеб, соленое сало (голодный ведь)...
Слёзы стояли в горле, перехватывая дыхание, когда она спустилась с крыльца и пошла к воротам. Там, ее ждали. Вооруженные топорами мужики отводили взгляды, молчали. Она устроилась на телеге рядом со старостой. И кивнула головой.
Отряд из десяти мужиков и одной женщины выехал из деревни.
Лес встретил их глухой, тревожной тишиной. Не было слышно ни птиц, ни обычного шума ветра в кронах. Воздух был густым, влажным и холодным, пах прелой листвой и талым снегом.
Ульяна молилась всем Богам, умоляя их спасти Матвея. Она прижималась щекой к его шерстяному шарфу, (сама его связала ещё прошлой зимой) вздыхала его запах, смесь железа, дыма и чего-то еще неуловимо родного, который сводил её с ума. Она вдыхала его, пытаясь успокоить часто бьющиеся сердца: свое и их будущего ребёнка.
— Здесь! — скомандовал Ефим, когда они углубились в чащу на пару вёрст. — Дальше не проедем.
Мужики спешились. В руках у них появились факелы — крепкие лучины, закреплённые в жестяных конусах с просмолеными тряпками. Зачиркали кресала, разбрызгивая огненные искры. Наконец разгорелись факелы давая яркий, пляшущий свет.
Ульяна тоже слезла с телеги. Ноги в валенках сразу же утонули в рыхлом, мокром снегу. Взяв в одну руку горящий факел она сделала первый шаг.
Вскоре все выстроились в цепь. Расстояние между людьми было шагов десять.
— Идём тихо, — проинструктировал Ефим. — Смотрите под ноги. И по сторонам. Сначала кричать. Потом слушать.
Ульяне досталось место с краю цепи. Лес обступил её со всех сторон. Это был уже не тот нарядный зимний лес. Весна брала своё: снег осел, стал ноздреватым и серым. Под ним хлюпала вода. Деревья стояли чёрные, мокрые, их ветви сплетались над головой