Градов почти не спит. Достал свои старые тетради — те самые, из «Стрелы», 1965 года. Перечитывает расшифровки. Иногда я слышу, как он шепчет: «124,7... 125,3... сколько же вас там?»
Мне страшно за них. Но я не имею права их останавливать.
Запись №11
Гамбург, 29 апреля 1991 года
Личный дневник
Они уехали сегодня на рассвете.
Я не спал, ждал у окна. «Спектр» выехал из ворот в 5:47 — ни раньше, ни позже. Савельев за рулём, Звонарёв на пассажирском. Градов и Константин сзади, между ними — рюкзак с Кэ.
Я вышел на улицу. Савельев остановил машину, вышел.
— Доктор, — сказал он. — Через месяц, если не дадим о себе знать, считайте, что канал закрыл нас, а не мы его.
— Не смейте так говорить.
— Я должен быть честным. — Он протянул руку. Мы пожали друг другу ладони — крепко, по-мужски. — Спасибо за всё. За лабораторию, за терпение, за то, что не сдали Кэ властям.
— Я сдал бы, если бы он был опасен. Но он — не опасен.
— Никто из нас не опасен, — ответил Савельев. — Пока мы вместе.
Он сел в машину и уехал. Я стоял на пустой улице до тех пор, пока «Спектр» не скрылся за поворотом.
Вернулся в лабораторию. На столе у них остался старый частотомер — первый, самодельный, из Ленинграда. Они его не взяли. Я включил — он показывал 124,7. Фоновый шум. Или прощание.
Запись №12
Гамбург, 7 июня 1991 года
Личный дневник. Они вернулись.
Сегодня в пять утра я снова услышал рокот «Спектра». Выбежал во двор босиком — и увидел их. Грязных, заросших, но живых.
Звонарёв плакал. Градов курил, и рука у него всё-таки дрожала. Константин улыбался — устало, счастливо. Савельев вышел из машины, опираясь на трость сильнее, чем когда-либо, — но стоял прямо.
Кэ выпрыгнул из рюкзака — сам, не дожидаясь. Он был золотистым, почти жёлтым, и вибрировал так сильно, что воздух вокруг него струился.
— Мы закрыли его, — сказал Кэ. — Канал. Не навсегда. Но надолго.
Они вошли в лабораторию. Я налил всем шнапса. Константин рассказал.
Что произошло:
Они добрались до Ленинграда без приключений — границы стали мягче, документы у них были финские, немецкое финансирование помогло. В городе их ждали старые знакомые: участковый Лодейкин (ныне майор, тоже перестроечный, с пониманием), сторож Егорыч (жив, здоров, до сих пор крестится). И новые — группа энтузиастов из Академии наук, которые втайне продолжали исследования аномалий.
Вместе они вышли на финальную точку: подвал Главного штаба, архив тайной канцелярии. Кэ подсказал — именно там хранились настоящие ключи. Не документы. Частоты.
Градов настроил генератор на 125,3. Константин начал эмпатический диалог с Бездной. Кэ стал проводником — его собственная материя резонировала с каналом. А Глеб и Дима страховали с пистолетом и малым излучателем.
— И что? — спросил я.
— Бездна не хотела закрываться, — сказал Савельев. — Она кричала. Теми самыми голосами — «откройте», «хотим жить». Но мы уже знали, что это не все. Те, кто хотел войны, были сильнее. Кэ их перекричал. Он отдал часть себя, чтобы канал схлопнулся.
Кэ согласно мурлыкнул: «Я уменьшился. Но это не страшно. У меня будет время отрасти».
— Канал закрыт? — спросил я.
— Закрыт, — ответил Градов. — Мониторы показывают нули. В Петербурге больше не появляются новые привидения. Старые постепенно рассеются. Им неоткуда подпитываться.
— А Марфа?
— Марфа ушла в тот момент, когда канал захлопнулся, — сказал Константин. — Я почувствовал. Она наконец-то перестала ждать.
Звонарёв развернул карту Ленинградской области — всю в пометках, крестиках, стрелках. Зачеркнул последнюю отметку.
— Всё, — сказал он. — Миссия выполнена.
Запись №13. Заключительная
Гамбург, 31 декабря 1991 года
Личный дневник доктора Хельмута Фогеля. Последняя запись.
Сегодня Новый год. В России его встречают в первый раз после распада Союза — я читал газеты. Теперь там не СССР, а что-то другое. Не знаю, лучше или хуже. Но знаю, что мои русские друзья остались в Гамбурге.
Они не вернулись на родину. Пока. Говорят, что время ещё не пришло. Что там нужно налаживать новую жизнь, а у них здесь — работа, Центр, доверие. К тому же Кэ нужно восстановиться — он всё ещё маленький, бледно-золотой, но уже вибрирует громче.
Мы собрались в лаборатории — вчетвером плюс Кэ. На столе — шампанское, русская селёдка под шубой (Звонарёв научил меня её готовить), немецкие сосиски. Гитар нет, зато есть старый проигрыватель с пластинкой Аллы Пугачёвой.
Савельев поднял бокал.
— За тех, кто не вернулся, — сказал он. — И за тех, кто вернулся.
Мы выпили. Кэ устроился у меня на коленях и замурлыкал. Значит, ему хорошо.
Я оглядел их — уставших, поседевших, но не сломленных. И подумал: через двадцать лет никто не вспомнит ни о Бездне, ни о канале, ни о Марфе. Будут другие страхи, другие чудеса. Но эти четверо и один межпространственный беженец сделали то, что должны были. Не ради славы. Не ради денег. Ради того, чтобы люди в Ленинграде могли спать спокойно.
Я записываю это не для архива. Я записываю для себя. Чтобы не забыть, что наука без сердца — мертва. И что самые надёжные приборы — не иридий и не кварц, а верность.
Они остались в Гамбурге насовсем? Не знаю. Савельев говорит: «Когда-нибудь мы сядем в «Спектр» и уедем. На юг. Там тепло, и нога не болит».
Пусть уедут. Или не уедут. Но я прожил с ними пять лет — и не жалею.
Кэ мурлычет. На часах без пяти двенадцать.
С Новым годом, доктор Фогель.
С новым миром.
Конец записей, конец
Сборник стихотворений Константина «Пограничные строки» Гамбург 1997-2001.
1. Финский залив
Мне снится берег ледяной,
Где сосны в ватниках тумана,
Где первый снег над Невской гранью
Ложится на песок сырой.
И дышит иней, как живой,
Над полустанком полупьяным.
2. Озёра Карельского перешейка
Забытый плёс, гнилые сваи,
Вода