Кэ теперь почти всегда в форме камня. Я спросил, не больно ли ему. Он ответил: «Камнем быть спокойнее, когда ждёшь».
Они ждут.
Чего? Не знаю. Может быть, сигнала. Может быть, времени года. А может быть, просто набираются сил, чтобы сделать последний шаг.
Вчера они тестировали «Спектр» на новой трассе. Разогнали до ста двадцати — машина слушается, как послушная собака. Звонарёв установил дополнительный аккумуляторный блок в багажник. Теперь генератор может работать без подзарядки двое суток. Градов добавил второй иридиевый отражатель — на случай, если основной выйдет из строя.
— Страхуемся, — сказал он. — В Ленинграде не будет возможности чиниться на ходу.
Значит, они всё-таки едут.
Я дал им ключ от своей загородной мастерской — там есть станки, запас металла. Они могут подготовиться в тишине, без лишних глаз.
Савельев поблагодарил меня по-русски. Я понял без перевода.
Запись №8
Гамбург, 25 декабря 1990 года
Рождественская запись. Не для отчётов.
Они уехали вчера вечером.
Не насовсем — сказали, что только на разведку. Взять с собой малый излучатель, частотомер, Кэ и уехать в Финляндию, а оттуда — через Выборг в Ленинград. На несколько дней. Проверить, что изменилось. Вернуться и решить.
Я не поверил. И они не верили себе.
Мы сидели на кухне, пили глинтвейн. Звонарёв всё повторял: «Мы вернёмся, доктор Фогель, правда». Я кивал, но смотрел на Савельева. Он молчал. И когда они грузились в машину, он обнял меня по-русски — крепко, по-медвежьи.
— Спасибо, — сказал. — За всё.
А потом они уехали. «Спектр» свернул за угол, и я остался один в пустой лаборатории. Даже Кэ уехал — в рюкзаке у Звонарёва, в форме булыжника.
Ночью я не спал. Включил старые записи — те, что мы сделали в первый год. Голос Добросмыслова, скрип генератора, шум дождя. И тихий голос Кэ: «Стены здесь добрые».
Теперь стены кажутся пустыми.
Они не звонили. Не выходили на связь. Я знаю, что дорога до Выборга долгая, погода скверная, а на границе могут быть задержки. Но всё равно тревожно.
Сегодня Рождество. Я зажёг свечу в лаборатории — одну, на их рабочем столе. Пусть горит, пока не вернутся.
Если вернутся.
Запись №9
Гамбург, 14 января 1991 года
Личный дневник. Страх и надежда.
Они вернулись.
Вчера в пять утра я услышал знакомый рокот «Спектра» во дворе. Выбежал в чём был — в пижаме, без тапок. Они стояли у машины, грязные, уставшие, но живые.
Звонарёв улыбался. Градов курил, и рука у него не дрожала. Добросмыслов держал блокнот, исписанный новыми записями.
Савельев опирался на трость — сильнее обычного — и молчал.
Кэ высунул морду из рюкзака и сказал: «Там всё по-прежнему. Только люди устали больше. И привидений прибавилось».
Мы зашли в лабораторию. Я вскипятил чай — для них, для себя. Они рассказывали.
Что они узнали:
Ленинград снова стал Петербургом — не официально, но в разговорах. Город изменился: ларьки, первые кооперативы, люди, которые перестали бояться говорить. Но аномалии никуда не делись.
В Эрмитаже «Павлин» заводится сам в полночь каждое воскресенье. Смотрители привыкли и даже водят туда группы смельчаков. Сехмет больше не плачет кровью — но её статуя стала теплее на ощупь, чем каменной положено.
В парке Интернационалистов — новое привидение. Не Марфа. Мужчина в форме майора, без знаков различия. Он стоит у того же дуба и молчит. Люди обходят его стороной. Никто не знает, чего он хочет.
А в Лисьем Носу пропали ещё двое детей. Местные боятся даже заикаться о приведениях — милиция не верит, а КГБ теперь не до того.
Савельев сказал: «Бездна не ушла. Она просто затаилась. И если её не закрыть — она вернётся в большем масштабе».
— Вы знаете, как её закрыть? — спросил я.
— Знаем. — Он посмотрел на своих. — Но нам нужно больше людей. И больше времени.
Я предложил помощь Центра. Полную — финансы, оборудование, связь с европейскими коллегами. Они приняли.
Сегодня утром я видел, как Савельев сидел в «Спектре» и гладил панель управления. Как будто извинялся за то, что не вернулся на ней насовсем.
Он сказал: «Ещё один рывок, доктор. Последний».
Я хочу верить. Но в моём возрасте последними бывают не только рывки.
Конец записей
Запись №10
Гамбург, 15 марта 1991 года
Личный дневник доктора Хельмута Фогеля
Они готовятся к отъезду уже второй месяц. Я перестал спрашивать, когда именно — потому что они и сами не знают. Ждут какого-то знака, совпадения, щелчка в частотомере. Градов говорит, что канал активизируется в определённые лунные циклы. Следующее окно — начало мая.
Значит, у нас есть полтора месяца.
Я выделил им отдельный бокс в портовом складе — там они хранят оборудование, которое не влезает в «Спектр». Новый иридиевый экран, заказанный в Швейцарии, прибыл на прошлой неделе. Звонарёв установил его за два дня — молча, сосредоточенно, как сапёр.
Савельев стал чаще выходить на прогулки. Один. Без трости — я заметил, что в последнее время он почти не хромает. Или терпит, или весна греет суставы. Он ходит по набережной, смотрит на корабли, идущие в сторону Балтики. Я знаю, о чём он думает: о той дороге, по которой они приехали пять лет назад.
Вчера он сказал мне: «Доктор, если мы не вернёмся — не ищите нас. Бездна не прощает вторжений».
Я спросил: «А если вернётесь?»
Он усмехнулся: «Тогда будем праздновать».
Мы выпили по рюмке шнапса. Не чокаясь.
Константин всё чаще говорит по-русски — даже со мной. Не со зла, просто отвык от немецкого. Или наоборот — привык к своему. Он закончил вторую книгу — на этот раз художественную, о привидениях Ленинграда. Сказал, что издаст, когда вернётся. Если разрешат.
Кэ теперь редко принимает форму камня. Он ходит по лаборатории — серебристо-серый, переливающийся, как ртуть. Иногда его видят сотрудники Центра, но Фогель сказал, что тот, кто проболтается, будет иметь дело с ним лично. Кэ смеётся (я научился различать его вибрации): «Они всё равно никому не скажут. Кто поверит в говорящий камень?»
Дима Звонарёв установил в