Он посмотрел на гранитную тумбу с инеем. Слой уже начал таять, оставляя рыжие подтёки на старом камне. Глеб подошёл, провёл пальцем — корка льда была твёрдой, как стекло. И холод проникал сквозь кожу до кости, неприятный, цепкий.
— Дмитрий, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты веришь в чертовщину?
— Раньше нет. Теперь — не знаю.
— Я тоже не знаю. Но одно знаю точно: эту хрень надо закрывать, пока она не разрослась. Город большой. Люди спят. И никто не придёт на помощь, потому что никто не поверит.
Он вернулся к скамейке, помог Дмитрию собрать аппаратуру. Аккумуляторы оказались тяжёлыми, проклятыми. Глеб взвалил один на плечо, придерживая тростью. Дима закинул второй и штатив.
— Где встретимся завтра? — спросил парень.
— В десять утра, на углу Невского и Садовой. Возле Гостиного двора. Возьми бумагу для чертежей и всё, что ещё вспомнишь из той статьи засекреченной. — Глеб помолчал, потом добавил чуть тише: — И… Дима. Ты молодец. Не струсил.
В темноте было не видно, но парень, кажется, улыбнулся.
Они разошлись в разные стороны: Глеб — в сторону гостиницы «Москва», Дмитрий — обратно на Мойку, в коммуналку на пятом этаже, где его ждал заспанный кот и самовар, остывший ещё вчера.
А над Эрмитажем, ровно через четырнадцать минут, когда часы на башне Думской площади пробили четыре, сгусток появился снова. Но их уже не было.
Конец первой главы
Глава вторая. По ту сторону портика
Ленинград, Гостиный двор
10 утра, следующее утро
Дмитрий пришёл с рюкзаком, набитым бумагами, и с таким видом, будто не спал вовсе. Глеб купил в киоске два плавленых сырка и батон «Дорожный», сунул один парню.
— Ешь. С голодухи глупости в голову лезут.
— У меня не голодуха, у меня открытие, — возразил Дмитрий, но сырок взял. — Я всю ночь просидел с литературой. Нашёл кое-что.
Они присели на скамейку у фонтана — воду на зиму отключили, в чаше лежали мокрые листья. Глеб слушал, жуя.
— Во-первых, ваше предположение о том, что сгусток — это нечто с волей, подтверждается. Я нашёл в архивах Академии наук отчёт 1825 года. Надзиратель Зимнего дворца писал, что видел «студенистый столп, который двигался против ветра и издавал звук, подобный отдалённому плачу». Тогда это списали на «испарения болотные».
— В 1825 году болот уже не было, — заметил Глеб.
— Именно. Во-вторых, я опросил через знакомых несколько человек. Один товарищ, он работает в Эрмитаже сторожем, рассказывал, что по ночам в некоторых залах дышит холодом, даже когда батареи горячие. Самое интересное — в Павильонном зале, где часы «Павлин».
— Это те самые, с птицей?
— Те самые. Механизм работы Кулибина, — Дмитрий вытащил из рюкзака листок с карандашным наброском. — Часы приводят в движение фигуру павлина — птица распускает хвост, поворачивается, замирает... В общем, обычное чудо техники восемнадцатого века. Но сторож сказал: в период, когда появляется сгусток над портиком, павлин иногда начинает двигаться сам по себе. Без завода.
Глеб перестал жевать.
— Сам по себе? В три часа ночи?
— Сторож божился. Я ему верю — мужик немолодой, с войны вернулся, не до шуток.
— Значит, сгусток как-то связан с часами. Или с залом, где они стоят. — Глеб потёр переносицу, размышляя. — Что ещё?
Дмитрий порылся в блокноте, нашёл ещё одну запись.
— Есть легенда о статуе Сехмет — это египетская богиня войны. Стоит в зале Древнего Египта. Говорят, в полнолуние на её коленях появляется кровавая лужица, и это предвещает беду. Сторожа её боятся. Проявляется обычно накануне каких-то потрясений.
— Каких потрясений? — насторожился Глеб.
— Дворцовых переворотов, смертей императоров, войн. Последний раз, говорят, за несколько месяцев до начала войны в Афганистане видели. Просто так не проверишь.
— А если наше... явление имеет к этому отношение?
Дмитрий пожал плечами.
— Трудно сказать. Но похоже, что Эрмитаж — это не просто здание. Это место, где... ну, как бы сказать... накладываются слои. Разные эпохи, разные энергии. И в этом месте прорывается что-то не из нашего времени.
Глеб встал, прошёлся, опираясь на трость. Мысль о том, что он, офицер Советской армии, рассуждает на скамейке у Гостиного двора о "наложениях слоёв" и египетских проклятиях, вызывала у него глухое раздражение. Но раздражение это было не на Дмитрия, а на самого себя: за то, что начал в это верить.
— Ладно, умник. Ты предлагаешь лезть внутрь? В музей? С твоей киносъёмочной фигнёй?
— Я предлагаю это сделать.
— С ума сошёл. Там сигнализация, милиция, охрана.
— А мы пойдём не через главный вход, — сказал Дмитрий с таким спокойствием, что Глеб замер. — Под Эрмитажем — сеть подземных ходов. Я нашёл план в архиве Ленинградского метростроя. Часть из них была заложена ещё при Растрелли, потом их использовали для коммуникаций, потом забросили.
— Бред. Ты хочешь сказать, что под Эрмитаж можно попасть через подвал?
— Можно. И я знаю, где люк, — Дмитрий достал из блокнота сложенную карту. — Вход со стороны канала Грибоедова. Запасной технический вход, заколочен, но я проверил — доски гнилые. Дальше — полтора километра по тоннелям, и мы выходим в подвал Павильонного зала.
Глеб посмотрел на карту. Рука сама потянулась к пистолету — проверить, на месте ли.
— Ты когда успел проверить люк?
— Сегодня ночью. После того как вы ушли. Я не спал.
— У тебя инстинкт самосохранения есть?
— Есть. Но любопытство сильнее, — признался Дмитрий. — Мы не можем ждать, пока сгусток снова появится. Нам нужно понять, с чем мы имеем дело. А для этого — исследовать место, где он возникает. Изнутри.
Глеб молчал долго. Где-то рядом по Невскому проехал троллейбус, залязгал, выпуская дугу. Мимо прошла женщина с авоськой, кинула на них косой взгляд — сидят два мужика, один с картой подземелий, другой с тростью. Шпионы, не иначе.
— У тебя план есть? — спросил Глеб тихо.
— Есть.
— Идём. Но если что — я тебя понесу на себе, понял?
Они поднялись. Глеб сунул остатки батона в карман, поправил трость.
— Кстати, а про атлантов что? Я слышал, их в Эрмитаже десять.
— Десять, — кивнул Дмитрий. — Держат портик Нового Эрмитажа. Работы Теребенёва, гранит, высотой три с