За время этого рассказ они успели закончить второй круг и начать третий. По левую руку от Наташи был пруд, по правую, между ней и невысоким, по колено, таким, что можно легко перешагнуть или даже перепрыгнуть, заборчиком шёл Аггеев. Наташа стала припадать на левую ногу, подошла к заборчику присела на него ("Да камешек, что ли. Я сейчас."), Аггеев подошёл к ней и встал рядом, наблюдая, как она расстёгивает и снимает сапог, переворачивает, вытряхивая что-то невидимое, снова надевает. Пошли молча дальше. Наташа схватилась за карман джинсов, достала телефон, поднесла его к уху, сказала "Привет", замедлилась, несколько раз угукнула, махнула рукой Аггееву, отсылая того вперёд, остановилась, обернулась, увидела, что на дорожку у пруда вышла женщина с померанским шпицем апельсинового цвета на поводке, спрятала телефон и пошла обратно, прочь от Агеева. Тот обернулся и вздрогнул, когда шпиц тонко и яростно тявкнул.
***
— Да и правильно сделала, что сбежала, — Елена Георгиевна уже не лежала, а сидела в кровати, облокотившись спиной на подушки, — Давно пора было.
— Не сбежала, а ушла, — Наташа же, напротив, старалась прижаться лопатками к полу так, чтобы уже наконец перестала болеть спина.
После того разговора про детство и воспоминания силы стали будто бы перетекать от неё к маме. При этом Наташа думала про себя, что вот как яма, которая становится тем больше, чем больше из неё берут, так и она - чем больше сил отдаёт, тем больше их становится. Только вот разве что спина, но у кого она не болит.
— И знаешь, что интересно? — продолжала она, — Первый позыв был, конечно, наоборот, обнять там, спасать броситься, ну ты понимаешь. А потом вспомнила как-то всё, что было раньше с другими и, главное, не последовательно, а вспышкой так, всё вместе. И думаю, что пойду-ка я отсюда, нахуй-нахуй.
— Наташа!
— Ну а что? Прямо так и подумала. Удивительно, конечно. Вроде как правильные вещи говорил и вот такое вдруг. То есть, это я сейчас понимаю, что правильные. Тогда-то казалось, что чушь какая-то.
— Это ты что ли в его веру обратилась? А со мной что будет, когда тебя возьмут — подумала?
— О себе не думаешь, о матери подумай! — визгливым голосом передразнила кого-то никогда не существовавшего Наташа, — Во-первых, не 'когда', а 'если'. А во-вторых, найдётся кому, государство у нас заботливое.
Елена Георгиевна села уже без опоры и наклонилась с кровати.
— Ты серьёзно что ли?
— Нет, конечно, — вздохнула Наташа, — Ну, то есть, да, но нет.
— Теперь ты, значит, решила всех спасать, одного мужика тебе уже недостаточно?
Наташа села, издав что-то среднее между стоном и “да ёб твою”.
— Я порисую пойду лучше, вроде как отпустило. Тебе нужно ещё что-то? Свет оставить?
— Да. И покажи потом, что получится.
***
Страница разделена на панели тремя прямыми, выходящими из центра.
На левой панели сбоку видно чёрную фигуру, преклонившую одно колено. Фигуру оплетают подводные растения, от головы фигуры поднимается струйка пузырьков воздуха.
На правой панели вид сверху на дно водоёма, покрытое слоем водорослей и ракушками. Чистая только полукруглая полоса шириной с ладонь. На этой полосе через обнажившееся стекло видно находящийся внизу горящий город.
На нижней панели лабиринт трещин, расходящийся по стеклу и рука с молотком в центре. Молоток в руке кажется непропорционально большим.
***
Даже лёд уже пах весной. Во второй половине дня его тонкий верхний слой таял и вода заполняла оставленные коньками царапины и порезы. За ночь он снова застывал и казался гладким, но легко крошился под весом не только взрослого, но и подростка. Павел думал, что это, в общем-то и неплохо. Пятилетний Бобр (он же Бобрий, он же Бобр Иванович, он же Ян) не боялся падать с высоты своего небольшого роста, а сам Павел старался не очень разгоняться, помня о том, что в любой момент нога может раздавить хрупкий ночной лёд и тогда передняя кромка лезвия зацепится за край зажившей за ночь отметины.
Они играли “без ворот”, просто перепасовывая шайбу друг другу, стараясь, чтобы шайба легла другому на клюшку как можно удобнее. По крайней мере, Павел старался. Иногда, чтобы дать Бобру размяться, он всё же отправлял щелчком шайбу в борт с такой силой, что эхо от удара троекратно отражалось от стен двора и могло бы вспугнуть сидящих на ветках птиц, если бы они за зиму не привыкали к таким звукам. После этого он с внутренней улыбкой смотрел, как сын несётся, скользит, катится, спотыкается, катится уже на животе, встаёт, снова скользит, несётся на другой край площадки, разминувшись по дороге с шайбой, бильярдно отскочившей ещё и от лицевого борта.
В это время Павел мог бы вспоминать обо всех остальных минутах или часах, проведённых с детьми или, например, думать об их будущем, или, скажем, размышлять над какой-нибудь рабочей задачей. Но на самом деле он не думал ни о чём: он просто принимал шайбу или пропускал её (то ли нарочно, то ли нет), отправлял шайбу обратно, чувствовал, что лёд уже пахнет весной, слышал, как по проспекту едут машины и как по-кошачьи скребутся коньки. И если бы кто-то, вот, например, тот одутловатый, но вроде бы до сих пор молодой человек в оранжевом пуховике, подошёл к Павлу и спросил, чем