Убирают подальше, но при этом особо и не следят. Вот этот учитель рассказывал этим пацанам всё, что у нас тут внизу, как оно есть. Не то, что мы здесь монстры какие-то или, скажем полулюди-полугрибы, как многие там думают, а, в общем-то, такие же, как и они сверху. Вот, например, был у этого учителя сосед по лестничной клетке, который работает на заводе, где делают машины для обрушения домов. И нормальный мужик, жена у него, ребёночек на подходе. И рассказывал он это пацану, чей дом, может, машина, которую он сделал и обрушила. И вот как к этому относиться, пацан не понимал. Но он в том возрасте был, когда вообще не понимаешь, как к чему относиться. А ночью рухнул вниз этот санаторий, весь почти. Только дом сторожа и остался.
И, говорит, значит, сосед кума того самого поднявшегося Андрея, теперь тот бывший сторож поседел наполовину, живёт один в сторожке, тех, кто внизу, чудовищами не считает, но убить, конечно, хочет всех.
Вот рассказывает мне всё это Артём этот самый и понимаю я, что тут уж человек всё решил для себя. Бесполезно с ним дальше работать.
***
— И что с ним дальше? Расстреляли? Или, как ты скажешь, обнулили? — Виталий прервал молчание.
— Да нет, зачем? В лагерь, но другой. Но я это всё к чему? Был ли этот Артём хоть в одном списке? Тогда нет, а сейчас бы сразу попал. Может и не было бы тогда ничего, — Пётр Евгеньевич приоткрыл окно и курил, думая, что выпускает дым на улицу, — А сам-то ты что думаешь? Не хочешь тоже за справедливость побороться, раз уж всё равно и так в подполье ушёл?
Виталий, который не любил запах табака, когда курит кто-то другой, включил на максимум вытяжку над плитой и теперь пробовал её перекричать.
— Тебя не поймёшь! То к себе зовёшь, то говоришь, что я против должен был!
— Тебя-то очень поймёшь. То нормально вроде всё, ну разошёлся, но всё как у людей, а потом — хуяк — и нет меня, делайте что хотите. Это хорошо, что я быстро через своих тебя нашёл. Ну мать с Танькой твоей — сам понимаешь, может даже и обрадовались такому, а вот Петьку-то за что?
— А мне нормально! Нормальная жизнь у меня, говорю! И мне что справедливость твоя, что твой порядок на хуй не упали! Меня всё устраивает!
— Да не ори ты так. - Пётр Евгеньевич выпустил последний дым, выбросил окурок во двор и захлопнул окно, — Всё-всё, закончил, выключай эту гардыкалку. Во, хоть говорить нормально можно.
— Так я сказал уже всё, хватит, пойду полежу.
— Ну это правильно, что ты про справедливость сказал. Оно тебе не нужно. Да и что уж тут такого страшного. Ну люди гибнут, но если война бы началась, то ещё больше погибло бы. Да и удобрение опять же, почва у нас здесь тощая
— Какое ещё удобрение?
— Азотное. В костях знаешь сколько азота?
Глава VIII
Прошёл и новый год и старый новый год. Уже можно было сказать, что скоро придёт февраль. Зима скользила на одном месте, как скользит, стараясь не упасть, какой-нибудь гражданин в длинном пальто и таком же длинном шарфе, самонадеянно вышедший из офисного тепла на парковку в тонких ботинках на гладкой подошве. Одна его нога предательски едет вперёд, он пытается подставить на её место другую, но едет и она, он размахивает руками как ветряная мельница, хотя ни он сам, ни его коллеги, наблюдающие за ним из окна, никогда эту самую мельницу не видели. Но ему некогда об этом думать, потому что его центр тяжести уже вышел за пределы опоры и неумолимо приближается к земле, и если бы на самом деле к земле, а не к твёрдому льду. И точно так же, как задница, а, приличнее сказать, копчик этого гражданина неизбежно стремился к поверхности, точно так же неизбежно подходила и весна, которая в этом году была запланирована ранней. Снег уже растаял не только над теплотрассами, но и на асфальтированных дорожках. Аггеев шёл рядом с Наташей, опасаясь одновременно задеть её рукавом и отойти слишком далеко. Это был уже их второй круг возле пруда. Кроме них на дорожке никого не было.
— Ну ты бы ещё подождал, чо, — она достала из кармана бумажный платок и вытерла нос, — И что мне с тобой теперь делать предлагаешь?
— Наташ, мы ходим по кругу. Я не знаю, — он начал было движение, которое должно было закончиться тем, что он берёт её за локоть, останавливает и дальше они говорят уже лицом к лицу, но остановилось на полпути само это движение.
— Ноу шит, Шерлок, — Не удержалась она, — По обоим пунктам. А по первому так дважды. А не знаешь ты именно что? Ой вот только не отвечай, что ничего, это пустые слова.
Он и не ответил.
— Не, ну я понимаю, что ты мучился, страдал всё это время. И потому написать у тебя возможности не было. И ответить на написанное, — её синтаксис становился всё яростнее, — И с Новым годом поздравить. Это же не для тебя. А для тех, кто не понимает весь трагизм нашей жизни. Так? А ты ведь выше этого. Так? И приходишь извиняться ты не как все люди, а когда тебе надо что-нибудь. Так ведь? Так?
— Да, так, — ответил он в застёгнутый до самого верха воротник.
— Ого. И что на этот раз надо?
— Поговорить.
— Ну вот говори. Или мы так и будем как школьники по улице три часа таскаться?
И Аггеев говорил. Он рассказал, что проспал Новый год впервые с пятилетнего, наверное, возраста. Но это было так давно, что можно считать, что это случилось с ним впервые. Он рассказал, что вообще вечером старается как можно