— Слушай, а вот Аггеев, — перебил его после четвёртого раза Пётр Евгеньевич, до этого только внимательно слушавший и подливавший иногда себе и Виталию, — где я про него мог слышать?
— Так я ж только что...
— Нет, не сейчас. Раньше.
— А. Ну это одноклассник же мой.
— Да откуда бы я фамилии твоих одноклассников помнил? А родители у него кто?
— Инженера что ли. Ничего особенного.
— Аггеев-Аггеев-Аггеев. Даже не слышал, а как будто видел где-то я эту фамилию недавно.
Виталий подошёл к окну и стал с интересом рассматривать своё отражение на фоне стремительно синеющих сумерек.
— Пап, а может на работе ты это видел? У вас же есть там списки, ну, всякие.
— Да не, ты чо! — рассмеялся Пётр Евгеньевич, — Кому бы он у нас был нужен?! Разве что если бы он замышлял что-то. Ну не знаю — что-то вроде совести пробудилось, когда без дома остался или там сострадание неуместное. Не, такое бывает, конечно, но быстро проходит. За неделю там или за две. А он уж три месяца почти там.
— Откуда ты знаешь?
— Так это, ты же сам сказал.
— Не, не говорил я.
— Да ладно, забыл уж просто, много всего ведь рассказывал. Да и какая разница?
— Да, разницы, и правда, никакой.
— Но вообще, — Пётр Евгеньевич сделал паузу.
***
Но вообще, даже если он и в списке, то в некоторых случаях можно не особо волноваться. Есть списки и есть списки. Вот, например, Артём. Лет ему, ну пусть двадцать девять. Жена там, ребёночек не очень большой. Ну так, ходить уже ходит, а разговаривать не особо умеет. И работа у Артёма есть хорошая. Пока не важно, какая, дальше будет. И вот однажды встаёт Артём рано-рано, чтобы на работу свою ехать. И идёт он тихо-тихо на кухню, чтобы не разбудить никого. Наливает чайник, ставит его и раз! (Пётр Евгеньевич щёлкнул пальцами) Приходит в себя уже в больнице. И сам-то он в порядке, даже сотряс у него минимальный, считай, что легко отделался. Да вот не очень легко, потому что жена его и ребёночек неговорящий — тогой. Даже похоронить особо нечего.
И выписывают Артёма через три дня из больнички, натурально, в лагерь. И начинает он жить такую жизнь, как ты видел. И ходит Артём на работу, крутит там свои гайки, винтики или что он там крутит. Но думает при этом, что жить-то ему уже вроде незачем. И ещё думает, что вот отомстить бы тому, из-за кого его жена и ребёночек, который хоть говорить и не умел, но всё же ходил уже довольно живо, из-за кого вот их больше нет, вот тому отомстить бы. И вот тут уже важно, где этот Артём работает. А работает он на заводе, где кротователи делают. Это сейчас их террагаторами называют, а тогда ещё так. Работает он на заводе настройщиком, юстирует гироскопы, чтобы понятно было, значит, водителю, куда ехать.
Приходит этому Артёму в голову, что может он так настроить гироскоп, что никто ничего не заметит, но через несколько часов работы сойдёт прибор с ума и тогда кротователь - бам! (Пётр Евгеньевич прихлопнул ладонью на столешнице воображаемого комара) И упадёт. И вместе с ним, может быть, упадёт и тот, кто обрушил дом на него и его, Артёма, семью. И так он и начинает делать. А процесс сборки там небыстрый и первый кротователь падает через месяц. А пока с ним разбираются — падает и второй. Тут уж все работы останавливают и начинают выяснять. Ну и выясняют, натурально. Берут этого самого Артёма, цап-царап — и к нам.
Говорить он у нас начинает сразу. Потому что зачем ему что-то скрывать, раз он уже себя мёртвым чувствует. И рассказывает он про семью свою, про то, как месть задумал, как что делал, что никто ему не помогал на заводе, всё сам он. А я ему, знаешь, верю. Всё вроде сходится, но не совсем. И спрашиваю его — а что, мол, ты себя не убил просто? Зачем такие сложности? Тут он начинает что-то мне затирать, но чувствую, что вот оно — есть здесь что-то. Ну тут пришлось немного надавить, но чуть-чуть совсем.
И рассказывает он мне, что как только попал он из больницы в лагерь, то встретил там человека. А человек этот был не простой, а из спустившихся. Звали его, ну неважно как, имя всё равно ненастоящее. Ну пусть Андрей. И рассказал ему Андрей, как живут наверху. Что там не злодеи какие-то, а такие же люди, как и мы тут. И что так же они работают и что так же есть у некоторых из них ребёночки, которые ходить уже умеют, а говорить пока так не то чтобы очень.
И был у этого спустившегося Андрея кум. Звали его... Ай, в пизду, как звали, так и звали, неважно. И вот поехал как-то этот тогда ещё не спустившийся Андрей к своему куму в деревню. Там помочь надо было что-то. То ли поросёнка заколоть, то ли колодец выкопать, то ли, наоборот, картошку посадить. И вот как закончили они колоть, копать или сажать, то решили, натурально, обмыть это дело. Он, Андрей, значит, кум и сосед кума. Тогда, значит, вряд ли поросёнка, с ним и вдвоём управиться можно. Но неважно. Сели, они, значит, и сосед кума рассказывает такую историю, что есть у него знакомый, который работает сторожем.
И работает он сторожем в детском лагере. Ну не в том смысле, что лагере, а типа ну санатории что ли. Туда пацанов из детских домов в в основном привозят. Много у них наверху кто без отца без матери. И бегают эти пацаны к нему за сторожку курить. Он их не гоняет, сам таким был. Ну и