Зима пахла острым колким холодом искрящегося снега; мокрой шерстью потёртых варежек, связанных когда-то матерью; дымом из печных труб с кисловатыми нотками сжигаемого угля. Правда, теперь в городе печей почти не осталось, топили газом, но изредка его нос всё же улавливал последние отзвуки, словно долетевшие из дальнего далёка ушедших лет.
Запахи зимы обещали долгий сон под серым сумрачным небом, но они же прятали в себе и первые оттепели, и талую мартовскую воду, и проступавшую из-под снега чёрную сырую землю. А совсем уже после – подсыхавшие на солнце лужайки с первыми ниточками новой травы, и аромат цветущих садов вперемежку с дивным, почему-то именно весной особенно пронзительным и далеко разносившимся от хлебозавода, запахом свежевыпеченного хлеба.
* * *
– Папина дочка, – шепнула ему на ухо жена с лёгкой смешинкой в голосе.
Девочка сидел за письменным столом, по которому были разложены тетради, учебники и канцелярские принадлежности. В комнате пахло только что заточенными карандашами, пластиком новых книжных обложек, тканью ещё ни разу не использовавшегося пенала. Завтрашняя первоклассница полистала учебники, полюбовалась тетрадками, а затем погрузилась в изучение стопки книг, купленных родителями к первому сентября, и внимательно вдыхала нотки типографской краски, бумаги, лака обложек.
– Мамина, – поддержал он их вечную игру.
– Не-не-не, вот сейчас – именно что папина!
Мужчина усмехнулся. На миг вдруг вспомнилось, как в другом, родительском доме – давно построенном, хорошо обжитом и многое на своем веку повидавшем – маленький мальчик в последние дни августа с восторгом рассматривал тетрадки, учебники, новенький ранец, и принюхивался к самому бесценному, с его точки зрения, подарку: десятку книг. Типографская краска, бумага и лак обещали тысячи невероятных открытий – и не обманули.
Он всегда начинал знакомство с книгой именно с запаха, а не с напечатанных строк, и запахи же сохранялись в его памяти куда ярче, чем звуки или образы. Он помнил, как пахли города, в которых довелось побывать – и как солью и солнцем пахло впервые увиденное море. Он узнал горький аромат утрат, как рано или поздно узнаёт его каждый человек – и трудноопределимый, сложный, почти неуловимый аромат настоящей любви, который достаётся лишь немногим.
Он также знал, что бесценным этим даром владеют не все дети, и уж совсем мало кто из взрослых. Что для большинства людей нет никакой разницы между тем, как пахнет весеннее, летнее, осеннее или зимнее солнце, и что многие вовсе не считают, будто у солнца есть какой-то особенный запах. Что попробуй он описать, как пахнет тот или иной цвет – и его сочтут как минимум странным чудаком. Что попробуй он заявить, будто свои ароматы имеются у прошлого, настоящего и будущего времени – и никто просто не поймёт, о чём, собственно, речь.
И, однако, те же самые люди порой смутно улавливали утраченный мир этих особых ароматов, забытый вместе с ушедшим детством. Ощущали случайное прикосновение ветра, нашёптывавшего свои сказки, или промелькнувшее смутное воспоминание, не желающее ясно показаться из глубин памяти. Так не дает покоя давний сон, который невозможно даже связно пересказать, но который время от времени возвращается – и тогда наутро человек просыпается со странным ощущением спокойствия и уверенности, будто кто-то очень-очень добрый пообещал, что всё непременно будет хорошо.
* * *
Аэропорт, шумный, людный и суетливый, пах обещанием путешествий, дальней дороги, в которой сам путь не менее важен, чем конечная точка. В сложном этом концерте запахов сильнее прочих выделялись ароматы кофе из разбросанных там и тут закусочных, шоколада и парфюмерии из дьюти-фри, пластика кресел и дезинфицирующих средств, с которыми только что убирали в зале прилёта.
Мужчина со щедрой сединой в волосах напряжённо всматривался в табло рейсов последние полчаса – пока в заветной строке равнодушно-спокойное «Estimated» не сменилось на «Landed» – а затем с тем же напряжением принялся рассматривать первых пассажиров, спустя некоторое время потянувшихся к выходу. Наконец, в людском потоке мелькнула молодая женщина, одной рукой катившая за собой чемодан, а другой державшая ладошку девочки лет пяти. Малышка немного робела от множества торопящихся вокруг незнакомцев, но, увидев зашагавшего им навстречу мужчину, отпустила руку матери:
– Деда!!!
Маленькие ножки дробно простучали по полу, ручки обвили шею склонившегося над внучкой, смеющегося мужчины. Подхватив девочку, он свободной рукой обнял дочь и поцеловал в щеку:
– Как долетели? – заговорил седой, отбирая у женщины чемодан и быстро шагая к выходу. – Мать уже весь телефон мне оборвала: «Где они?» да «Где они?». Изволновалась. Вот честное слово, в следующий раз пусть она едет встречать, а я спокойно дома вас дождусь!
Дочь едва заметно усмехнулась на это «спокойно», но ответила тем же бодрым тоном, что и у отца:
– Замечательно долетели, проспали как сурки почти всё время. А у вас тут…
– Молозом пахнет! – вставила девочка, с рук деда оглядывая парковку перед аэропортом, на которую все трое как раз вышли. Мужчина на мгновение замер. Окинул взглядом горящие осенним нарядом деревья по периметру автостоянки, лёгкую туманную дымку, затянувшую лежащий вдали город, отсыревшую пожухлую траву на газоне – и вопросительно посмотрел на дочь. В глазах молодой женщины блеснули озорные искорки:
– Учится понемногу. Там всё иначе, но там – её город. А мой – здесь. И я очень хочу, чтобы она узнала, какой у него запах.
История девятнадцатая. «Куда идут коты»
Мальчик спал, одной рукой обнимая потрёпанного тряпичного бегемота, а ладонь другой подложив под щёку. При неярком свете ночника в комнате клубился полумрак, от медленно вращающегося абажура, прорезанного силуэтами звёзд и полумесяцев, на стенах перетекали и таяли тени. Рассаженные на комоде, диване и шкафу игрушки – одноухий заяц с пришитой вместо носа большой пуговицей от отцовского плаща; потёртый чёрный мишка с маленьким хвостиком и кожаными подушечками на лапах; плюшевый жираф, длинная шея которого пестрела заплатками (изношенные швы то и дело давали трещину, выпуская наружу клочки ваты) – казалось, тихонько перешёптываются,