Ференц махнул рукой в сторону развешанных по стенам часов:
– Я находил их, выкупал, воровал у тех, кто мог хоть что-то знать про Лию и девочку. Как ты увидел в клепсидре меня, так я по крупицам восстанавливал их путь – год за годом, в Видовдан, на краткие мгновения погружаясь в прошлое. Время помнит, и я нашёл способ заглянуть в его память.
По спине Якуба пробежал холодок. Слова мастера звучали как бред сумасшедшего, но клепсидра на каменном постаменте была реальной, и образы, всплывавшие в ней, отпечатались в памяти юноши во всех подробностях. Григореску, склонив голову на бок, глаза в глаза глядел на своего ученика:
– Я не увижу следующий Видовдан, но это уже не важно, потому что одиннадцать лет назад я нашёл то, что искал. Моя дочь замужем за достойным человеком и счастлива. Она не знает – и не должна знать – что сталось с её родителями. Но ты…
Пухлая рука старого часовщика протянулась, перевернула руку юноши ладонью вверх и вложила в неё часы на плетёном шнурке:
– …сохрани их. Сохрани в память обо мне и бабушке. Сохрани, внук.
История восемнадцатая. «Память запахов»
Город спал на зыбкой границе весны и лета, укутанный бархатистой темнотой ночи, по которой, словно мириады светлячков, были разбросаны тёплые жёлтые пятна уличных фонарей. Ветер, резвившийся над широкой гладью медленной реки, время от времени взбегал вверх по склонам холмов, поворачивал скрипучие флюгеры на коньках крыш, иногда постукивал подвернувшейся форточкой, и то тут, то там ерошил кроны деревьев с молодой, ещё не уставшей от зноя и не успевшей пропылиться, листвой.
Мальчик стоял коленями на широком подоконнике, упираясь лицом в сетку, натянутую от комаров в маленьком форточном проёме, и с наслаждением вдыхал запахи ночи. Пахло пылью, которую поднимал с остывающего асфальта озорной ветер – и пряниками, которые в соседнем квартале выпекали в пряничной к завтрашнему дню. К этим ароматам примешивались едва уловимые нотки тюльпанов и последних отцветающих кустов сирени, прохладной свежести, которую приносит с собой тёплая, безоблачная ночь – и поверх всего, на самой границе комнаты и улицы, где-то вровень с комариной сеткой, сильно и ярко пахло сухим деревом старого дома. Тёплый, обволакивающий аромат этот существовал только здесь: чуть отодвинься от окна – домашнее тепло скроет сирень, тюльпаны, пряники; выйди на улицу – пропадёт дерево, каким пахнут только давно построенные, хорошо обжитые, многое на своём веку повидавшие здания.
И потому маленькая фигурка лишь плотнее прижималась к сетке, вырезанной из клочка тюли, а ноздри мальчишки, словно у впервые начавшего различать след щенка, жадно вбирали запахи ночи. Запахи набиравшего силу лета, запахи обещанных приключений и какой-то тайны. Запахи череды беззаботных солнечных дней, растянувшейся далеко-далеко, до самого августа, когда ей должен был прийти конец с первым школьным звонком.
* * *
Осенний туман скрыл предметы, а с ними ватной своей пеленой заглушил и все звуки. Маленький деревенский домик будто плыл посреди белёсого моря, пропали соседи слева и справа, пропала улица и дальний косогор, по которому проходила железная дорога. Даже старая раскидистая груша у самых ворот едва виднелась в этих невесомых, но удивительно плотных, прядях. Доски крыльца потемнели от осевшей на них влаги, с резного края навеса то и дело беззвучно срывались и падали вниз, в пожухлую осеннюю траву, маленькие капельки.
Подросток лет двенадцати стоял, прислонившись к дверному косяку и кутаясь в дедов тулуп. Барашковый воротник пах табаком, крепким чаем и навсегда впитавшимся в шерсть ароматом сосновых стружек – как и руки старого плотника, потемневшие, мозолистые, ловкие с инструментами в мастерской и бережно-ласковые со страницами книг, которые он читал внукам. Но ещё сильнее дедова тулупа, перекрывая его запах, волной накатывал аромат опадающей листвы и древесной коры, отсыревшей штукатурки на фундаменте и мокрого железа массивных воротных петель. Издалека, с косогора, когда в туманной мгле заворачивал к деревне заблудившийся ветерок, долетал пронзительный, щекочущий ноздри аромат креозота, которым пропитывали шпалы, а с другой стороны, из сада, время от временя тянулся тёплый запах коровника.
– Ну что, Лексей, божий человек? – дед вышел из дому, встал рядом, и принялся неторопливо сворачивать самокрутку.
– Не будет холода пока. Дождь заходит, – потянув носом, заявил паренёк. С косогора донёсся пронзительный свист паровоза, и почти тотчас вслед за ним ветер, запутавшийся в ветках груши, принёс с собой запах разогретого, натруженного металла. Старый плотник раскурил папиросу, выпустил облачко дыма, и только затем молча кивнул, словно внук подтвердил его собственные мысли.
Из дому, из неплотно прикрытой двери, потянулась своя волна ароматов: от потрескивающих в печи поленьев, от подошедшего теста и зарумянившихся первых пирожков. Мальчик невольно полуобернулся, повёл носом, а заметивший это движение дед усмехнулся, шевельнув папиросой в уголке рта:
– Пойдём-пойдём, а то ужо ругается бабка – мол, застудишься ишшо.
* * *
Девчушка лет трёх устроилась прямо под ёлкой, стаскивая пёструю обёртку с коробки, в которую был упакован подарок. «Дед Мороз» и «Снегурочка», устроившиеся чуть в стороне в мягких креслах, с улыбками наблюдали за дочерью. Вскоре обёрточная бумага уступила маленьким ручкам, коробка открылась, и под восхищённый вздох девочки на свет явилось странное плюшевое существо – то ли дракон, то ли бегемот с крылышками. Отец так и не смог толком понять, кого они купили, даже когда вместе с женой, после долгих поисков по всем игрушечным магазинам в городе, тщательно упаковывали эту давно озвученную мечту, чтобы потом спрятать подарок под ёлку. Довольный взвизг продемонстрировал, насколько дочка счастлива, но тут девочка перестала тискать плюшевого страшилу и, принюхавшись, обернулась к матери:
– Пилок!
Молодой мужчина едва заметно улыбнулся. Запах пирога только-только пробился в гостиную с кухни, расположенной на другом конце дома, но отец знал, что малышка чувствует ещё и запах смолистой хвои, и мандаринов в вазе на журнальном столике, и сладкий аромат шоколадных конфет, смешавшийся с запахом пёстрой картонной коробки, в которую на фабрике упаковывали такие подарки. Знал, потому что и сам в её возрасте, забравшись под ёлку с красочной книжкой сказок, принюхивался к подступающему Новому году, и так же с нетерпением распаковывал подарки, всегда появлявшиеся будто по волшебству, и всегда сопровождавшиеся этим особым, праздничным набором ароматов.
С возрастом прежнее ощущение чуда стало не таким ярким. Время шло,