* * *
Был конец июня. В распахнутое окошко на Господарской улочке вплывали тонкие ароматы летней ночи: влажной земли из садов, старого дерева от дверей и оконных рам, пыли с булыжной мостовой. Двое ночных сторожей, тихо переговариваясь и мерно щёлкая колотушками, прошли мимо домика часовщика, где при свете керосиновой лампы Якуб, как всегда молчаливый и внимательный, подгонял детали сложного механизма – своего «шедевра», который должен был принести ему титул мастера.
Под грузными тяжёлыми шагами заскрипела лестница, и со второго этажа спустился мастер. Последние две недели Григореску хворал, день ото дня ему становилось всё хуже, а вчера он и вовсе не нашёл сил выбраться из постели. Однако, к удивлению парня, сегодня осунувшийся от болезни мастер облачился в свой лучший, тщательно начищенный сюртук, словно его пригласили на приём к самому бургомистру. Рука Ференца с пухлой ладонью и чуткими пальцами нервно перебирала гранатовые бусины на шнурке от часов, но голос, когда он заговорил, был привычно спокойным и уверенным:
– Идём.
Удивление Якуба стало ещё больше, когда Ференц направился прямиком к узенькой винтовой лестнице, ведущей в подвал. С трудом, преодолевая ступеньку за ступенькой, Григореску спустился к заветной двери, о который слышали все в Переулках, но которую никто – даже покойная Ралука – никогда не видел открытой. Не было здесь трёх замочных скважин, зато и петли, и ручка имелись в наличии, а по всему контуру дверного проема была смонтирована хитроумная система засовов. Мастер нажал на один из них, потянул за другой – и механизм заработал, кованые стальные полосы разом вышли из своих пазов. Отворив дверь, Григореску затеплил стоявшую на столике у входа лампу, и когда мягкий свет её разлился по помещению, Якуб увидел, что оно забито часами.
Каждый клочок стены и почти всё пространство пола занимали механизмы – некоторые вполне себе целые, другие в наполовину разобранных, когда-то изъеденных мышами, треснувших от удара или сгнивших под непогодой корпусах, но возрождённые к жизни и исправно отсчитывающие минуты. Узенький проход вёл между этим нагромождением тиканья и щёлканья в центр комнаты, где на каменном постаменте была установлена большая клепсидра. Ференц, осторожно пробравшись к ней, положил на постамент свои часы на плетёном шнурке и махнул Якубу, чтобы тот подошёл.
– Смотри внимательно, – часовщик указал на нижнюю половину, куда мерно падали капли.
Сперва Якубу показалось, что он видит просто отражения гранатовых бусин, но вскоре он понял, что это сама жидкость в часах меняет цвет, наливаясь бордовым, как вино или кровь. Цвет крохотными завихрениями поднялся из нижней части часов в верхнюю, тиканье вокруг стало сливаться в мерный маршевый ритм, будто по брусчатке медленно шли, чеканя шаг, солдаты. В глубине клепсидры зародилось и разрослось ослепительно белое облачко, и когда оно целиком заполнило обе половины часов, перед Якубом, словно в калейдоскопе, замелькали яркие чёткие картинки.
Сельский домик где-то в предгорьях на южной границе, у самой кромки буковых лесов – и младенец в люльке, над которым склонились улыбающиеся лица отца и матери. Мальчишка лет пяти, босоногий и хохочущий, бежит по широкому речному плёсу с прутиком в руке. Подросток, растерянный и огорчённый, идёт по дороге, то и дело оглядываясь на всё тот же домик – и не может остановиться, скрывается за холмом, следуя за крепким мужчиной, беспрестанно дымящим короткой трубкой-носогрейкой. Городские стены, мощёные улицы, высокие дома: для сельского мальчишки всё в диковинку. Он, разинув рот, следует за забравшим его мужчиной, пока они не оказываются у замызганного домишки с вывеской часовщика.
Клепсидра взбурлила, на мгновение бордовый цвет пересилил белое сияние, но оно тут же вновь взяло верх, вспыхнув так ярко, что стало возможно различить самые мелкие детали часовых механизмов вокруг. Картинки пошли снова. Парень лет семнадцати вскарабкивается на башню городской ратуши и запускает молчавшие часы. Внизу, на площади, ему аплодируют горожане, довольно ухмыляется мастер, но ученик ищет глазами не его и не членов магистрата: у лотка зеленщицы стоит улыбающаяся рыжеволосая девушка, невысокая и хрупкая, с пронзительно-синими глазами, в которых смешались страх за парня на башне и восхищение перед его смелостью и мастерством.
Сияние притухло, однако картинки по-прежнему остались чёткими. Ученик до хрипоты спорит о чём-то с мастером, пока тот ударом кулака не сбивает его с ног и топчет, топчет сапогами, цедя что-то сквозь зубы. Прихрамывающий, избитый, с заплывшим глазом, парень бредёт по улицам ночного города. Вновь девушка с площади – зеленщица нависла над ней с розгой в руке, а бедняжка лишь закрывает лицо, подставляя под удары плечи. Суд, важные господа в париках и мантиях, и две сиротливые фигурки – среди собравшихся у них, похоже, нет ни единого друга. Молоток судьи неумолимо опускается, и хотя картинки беззвучны, Якубу чудится, что он слышит сухой грохот, раскатывающийся по залу после удара: «Виновны!».
– Достаточно, пожалуй, – Григореску тихо вздохнул и снял с постамента свои часы. Клепсидра вновь стала прозрачной, белое сияние исчезло, и комнату опять залил лишь мягкий свет керосиновой лампы. Гранатовые бусины утонули в пухлой ладони мастера, словно застывшие капельки крови.
– Что это было?
– Прошлое, – Ференц задумчиво обвёл взглядом ряды механизмов, похожие в своих растрёпанных корпусах на воинство полуистлевших скелетов, и Якуб вдруг сообразил, что каждый циферблат показывает своё время. – Здесь ровно триста шестьдесят шесть, – мастер кивнул, подтверждая невысказанный вопрос ученика, – и все они идут правильно. Просто по-своему. Ты знаешь, какой сегодня день?
– Двадцать седьмое… – ученик запнулся, прикидывая, миновала ли полночь. – Хотя нет, уже двадцать восьмое.
– Видовдан, – Григореску кивнул. – День печали и крови. День войн. И день её смерти, – последнее он произнёс едва слышно, голос задрожал и осёкся. – Этот парень, которого ты видел – я. А девушку звали Лия. Пять лет в каменоломне мне и пять в работном доме ей. Ей… – в чутких пальцах часовщика плетёный шнурок заворочался, как чётки во время молитвы. Ференц смотрел себе под ноги, плечи его поникли. – Я просил. Я бы выдержал десять лет. А её убили не годы – месяцы…
– Мне жаль, – Якуб судорожно сглотнул. Григореску помолчал несколько секунд и затем продолжил:
– Когда я вернулся, мой мастер уже умер. В гильдии мне назначили испытательный срок, а спустя ещё пять лет я сам стал мастером. Когда я узнал, что Лии больше нет, мне хотелось убить их всех, – всегда улыбчивые, добродушные глаза часовщика вдруг полыхнули бешеным огнём. – Я бы и убил –