XIX
Глаза Ансельма моргнули и открылись. В очаге треснуло полено. Фабриция всю ночь подбрасывала дрова в огонь. Элионора, дремавшая в кресле у скамьи, вскочила, как только услышала его движение.
— Ансельм, не вставай! Ты ранен.
— Я не хотел так долго спать, — сказал он. — Который час? Солнце уже взошло? — Он свесил ноги со скамьи. Элионора попыталась помешать ему встать, но он оттолкнул ее руку. — Что ты делаешь? Мне пора за работу.
— Нет, не можешь, не сегодня. Ты вчера ранился. Повозкой возчика. Смотри. — Она показала ему синяки. — Священник был здесь, он дал тебе святое причастие. Мы все думали, ты умер.
Ансельм казался растерянным. Он посмотрел на пятна крови на своей тунике, на сгустки, запекшиеся в щелях деревянной скамьи. Он приложил руку к ребрам и поморщился.
— Немного болят.
— Святые угодники! — выдохнула Элионора и села. — Не может быть. Слава Иисусу, но этого не может быть.
Ансельм встал, покачиваясь на носках, и оперся о скамью, чтобы удержать равновесие.
— Как долго я спал?
— Со вчерашнего утра, как тебя принесли мужчины, — ответила она.
— Смотри, это царапина, не более, — сказал он. — Должно быть, я немного ударился головой, вот и все. Чувствую себя так, будто всю ночь пил. — Элионора заплакала. Он взъерошил ей волосы. — Не принимай так близко к сердцу, mon coeur[8]. Я в порядке.
— Я думала, ты умер!
— Не я, — сказал он, словно был неуязвим.
Фабриция наблюдала с другого конца комнаты. Она подбежала, обняла папу за шею и вдохнула его запах; воняло потом и запекшейся кровью, но для нее это был сладкий запах жизни. Он похлопал ее по плечам, смущенный такой суетой.
— Я вас двоих здорово напугал, а?
— Ты должен сегодня отдыхать, — сказала Фабриция, и он позволил ей усадить себя обратно на скамью; но позже тем же утром, когда обе женщины, измученные, спали, он собрал хлеб и сыр, взял новую тунику, выскользнул за дверь и спустился с холма к церкви, чтобы убедиться, что те ленивые бездельники, которых он нанял таскать камень, не слоняются без дела.
XX
На следующее утро, когда Фабриция спускалась по переулку к воротам, ей не махали в знак приветствия и не улыбались знакомо — лишь испуганные взгляды да соседи, шмыгавшие в дверные проемы, чтобы пошептаться. «Может, дело в этих перчатках, — подумала она. — Кто-нибудь видел капающую кровь? Нет, я перевязала их как можно лучше, но я не могу скрыть, как я иду, какую боль испытываю. Может, в этом дело».
Тут она увидела отца Марти. Он ухмыльнулся ей. Что ж, бежать было бессмысленно, поэтому она остановилась и позволила ему подойти. «Покончим с этим; он так или иначе отомстит за уязвленную гордость, и снаружи, и внутри».
Он остановился, уперев руки в бока.
— В прошлый раз ты застала меня врасплох, — сказал он. — В следующий раз я не буду таким неосторожным.
Ноги ее горели, и ей нужно было снять с них вес. Она прислонилась к стене дома, стараясь не выдать своего страдания выражением лица.
— Что ты сделала с руками?
— Ничего. Мне холодно сегодня утром.
— А вся остальная деревня потом обливается! — Он схватил ее за руку и стянул перчатку. — Повязки! Я видел их позапрошлой ночью, когда давал твоему отцу последнее причастие. Что ты с собой сделала?
Она вырвала руку.
— Что нам, бедным деревенским, думать о семье Беренжер? Ты перевязана без причины, твой отец то мертв, то жив. Я видел его сегодня утром на лесах, он чинил неф моей церкви, вместо того чтобы лежать под ним. Как такое может быть?
— Чудо, отец.
— Но как?
— Deus lo volt.
— Бог того хотел, да, возможно. Другие думают, что это дьявольское ремесло и что ты к этому причастна.
— Кто так говорит?
Отец Марти лишь улыбнулся, и она подумала: «Так вот как он собирается отомстить. Он сделает из меня ведьму».
— Ходят слухи о тебе и Бернарте.
— Не понимаю.
— Говорят, какие-то дети сбили его с ног камнями, что он был мертв, прежде чем ты возложила на него руки и вернула к жизни. Так же, как и своего отца.
— Я к этому не имею никакого отношения. Моя мать — целительница. Она дала ему опиум и белладонну.
Он улыбнулся, но глаза его были твердыми.
— В деревне нет ни души, кто бы не думал, что ты к этому причастна. Причастна перевязанной рукой! — Он рассмеялся своей шутке. — В чем твой секрет, Фабриция Беренжер?
Она подняла свою корзину и, хромая, прошла мимо него. На этот раз он не пытался ее остановить.
— Ты ходишь, как Бернарт, — сказал он.
Она морщилась при каждом шаге. Скоро все узнают ее тайну; она не сможет долго ее скрывать. «Пресвятая Мария, зачем ты это сделала? — подумала она. — Мое сердце переполнено благодарностью за то, что мой благословенный папа еще жив, когда мы должны были бы сегодня класть его в землю. И все же, теперь отец Марти хочет, чтобы все думали, будто я ведьма и могу возвращать мертвых к жизни».
«Почему они все просто не оставят меня в покое? Почему это случилось со мной?»
XXI
Мостарда обжег лапы об очаг, пытаясь дотянуться до окорока, висевшего на стропилах. Теперь он сидел в углу, мяукая и вылизывая лапы.
— Ты не окорок ешь, а мышей, — отругала его Фабриция.
Она сидела одна за столом и рубила овощи для похлебки; Ансельм работал в церкви, мать ушла на рынок. Фабриция торговалась лучше матери, знала, когда улыбнуться, когда подмигнуть, а когда тряхнуть волосами перед сыном мясника или овдовевшим фермером из соседней деревни, но сегодня был плохой день, она едва могла ходить с такими ногами, и поэтому Элионора пошла вместо нее. Она услышала, как очередной ливень хлестнул по промасленным тканям на окне, и была не прочь посидеть у теплого очага.
Ее предупредила свинья, хрюкавшая в грязи во дворе; она была лучше любой собаки, ее пронзительный визг давал знать, что во дворе чужак. Она услышала, как кто-то вошел через заднюю дверь. У нее перехватило дыхание, и пальцы ее сжали костяную рукоять ножа. Не то чтобы это ей помогло: от ножа мало толку, если ты не готов его применить.
— Не бойся, — сказал он, улыбаясь.
Она вспомнила, как в последний раз церковник появился в ее доме без приглашения.
— Я вас не боюсь, — солгала она.
Он снял свой плащ, положил его на стул у очага и сел, грея ноги, словно это был его собственный дом. Он крутил на пальце большое янтарное кольцо.
— Тебе следовало бы бояться. Большинство в этой деревне меня боятся.
— Нет, они вас презирают. Это другое.
Улыбка сошла с его лица. «Почему я не могу держать свои мысли при себе? — подумала она. — Насмешки над ним только все усугубят. Я здесь одна и знаю, что он пришел сюда с одной-единственной целью, а может, и с двумя, если собирается еще и причинить мне боль. Прикуси губу, девочка, и покончи с этим».
Он наклонился вперед.
— Ты кем себя возомнила, так со мной разговаривать? Положи нож.
— Почему, думаете, я могу вас им пырнуть? Может, и пырну.
— Положи, — повторил он.
Она положила нож на стол.
— Я могу уничтожить тебя. Тебя и всю твою семью.
— Во имя Божье?
— Во имя любого, какое выберу.
— Что вы хотите?
— Ты знаешь, чего я хочу, — сказал он.
— И что потом? Если вы это получите, вы оставите меня в покое?
— Посмотрим. — Он встал и обошел скамью, загнав ее в угол. Его сутана была мокрой, и шерсть воняла. Он поднял подол своей рясы, не сводя с нее глаз. Фабриция вздрогнула.
— Смотри, — сказал он. Опухоль на его бедре была отвратительна, огромный распухший кусок плоти, багровый в центре, как синяк. Фабрицию подташнивало. Она отвернулась.
— Исцели меня, — сказал он.
— Что?
— Положи на меня руки, как ты сделала с Бернартом.
— Я ничего не делала Бернарту. С ним и так все было в порядке. Я лишь помогла ему подняться.