— Она сама не своя после той грозы. Помутилось у нее в голове, я так считаю. Ты думаешь, с ней все в порядке?
— Если бы только она вышла замуж за Пейре, может, ничего бы этого и не случилось.
— Она же знала, помнишь? Сказала, что так будет. «Он скоро умрет», — сказала она. И через несколько дней он падает с лесов.
Элионора молчала. Ансельм обнял ее за плечи и почувствовал, как она прижалась к нему. Где здесь найти для нее хорошего мужа? Не свиньям же жемчуг метать. Но что-то делать было нужно, и поскорее.
XVIII
На виноградных лозах появились зеленые почки. Некоторым виноградникам, как рассказывала ей Элионора, была тысяча лет. Их привезли из Палестины иудеи, бежавшие в Страну Ок, когда Римом правили цезари. Галлы и иудеи жили тогда бок о бок, говорила она, города и селения на земле нашего языка были задолго до того, как появился король в Париже и папа в Риме.
— Здесь привито много разных лоз, — говорила она. — Не слушай отца. Он хороший человек, но он с севера, что он может знать о том, как устроен мир на самом деле? В твоей крови смешалось много лоз. Это на севере женятся на сестрах и считают на пальцах. А мы здесь, в Стране Ок, познали весь мир: иудеев с их каббалой, мавров с их аль-джабром и знанием звезд, тамплиеров, что привезли домой муслин и диковинные плоды.
Ты — привитая лоза. Когда твой отец несет свою чушь про святых и Воскресение, не забывай об этом.
*
— Почему ты сегодня в перчатках? Зима кончилась. Сегодня на камнях можно гуся зажарить.
— Мне холодно, — сказала Фабриция.
— Не может тебе быть холодно, глупая девчонка.
— Не может быть лето. Еще не было праздника святой Марии.
— Солнцу нет дела до праздников. Если жарко, значит, жарко. Ты хромаешь. Что с тобой, девочка? Ты со вчерашнего вечера странно себя ведешь. Куда ты идешь?
— На рынок.
— Покажи мне руки!
Фабриция уставилась на нее. «Зачем я вообще пытаюсь ей врать? Она всегда все знает».
Фабриция начала снимать перчатки. «Сейчас будет беда. Может, теперь они меня послушают, позволят принять постриг». В дверь забарабанили. Элионора помедлила.
— Кого это там принесло?
— Мадам Беренжер! — крикнул мужской голос. — Скорее!
— Я посмотрю, кто там, но потом я хочу знать, что ты прячешь! — сказала она Фабриции и распахнула дверь. Ее оттолкнули в сторону, и четверо рабочих Ансельма, кряхтя и потея, ввалились внутрь, таща Ансельма за ноги, за руки, за пояс, за рубаху. Все было в крови. Они вдрузили его на скамью в кухне.
— Святые угодники! — вскрикнула Элионора и, рыдая от горя, оттолкнула мужчин.
— Он мертв? — крикнула Фабриция.
Но Ансельм не был мертв. Он кашлянул, сплевывая кровь на стол и на рубаху. Жив, значит, но едва. Элионора обхватила его голову руками.
— Что же ты с собой сделал, муж? — Она оглянулась на мужчин. — Он упал?
— Повозка возчика, — сказал один из мужчин, вытирая кровь с рук о свою рубаху. — Мы как раз закончили разгружать камень, а она испугалась и понесла. Он увернулся от копыт, но не от колес.
— Она была груженая?
— Большую часть камня мы сняли, но я видел, как колесо проехало ему по груди. Я слышал, как у него хрустнули ребра.
— Что нам делать? — спросил самый молодой. — В деревне нет ни одного лекаря, что разбирался бы в медицине.
— Нам не нужен шарлатан, только священник, — сказал другой, и остальные бросили на него косой взгляд, и он замолчал.
Фабриция коснулась плеча матери. Элионора сунула кулак в рот, чтобы заглушить крик. Фабриция едва могла смотреть: изо рта у него пузырилась розовая пена крови. Звук был такой, будто он тонет.
Мужчины в ужасе вжались в стену.
— Они правы, — прошептала Элионора. — Нам нужен отец Марти.
— Ты же ненавидишь этого священника.
— Да, но это его вера. Я не позволю ему умереть без нее. Единственное, чего он всегда боялся, — умереть без соборования.
— Он не умрет.
— Конечно, умрет, посмотри на него! — Она взяла его руку, поднесла к губам. — Разве я не говорила тебе быть осторожным? — зарыдала она и, уронив голову на скамью, зарыдала. — Почему никто из вас ему не помог! — крикнула она, и мужчины еще больше вжались в стену, и при всей своей стати они походили на маленьких детей, прячущихся от отцовского ремня.
Фабриции стало их жаль. Это была не их вина.
— Кто-нибудь из вас, приведите священника, — сказала она. Они чуть не подрались, пытаясь выбежать из двери первыми. Им пришлось проталкиваться сквозь толпу, собравшуюся у дома. Весть о несчастном случае уже облетела деревню.
Ансельм попытался поднять руку. Его веки дрогнули.
— Эли… онор…
— Не говори, муж. Береги силы.
— …люблю… тебя… сердце… мое…
— Я же говорила тебе быть осторожным! — снова зарыдала Элионора.
Фабриция принесла ведро воды и тряпку и смыла кровь с бороды Ансельма. Его лоб был холодным и влажным, а дыхание хрипело в груди. «Что мы будем делать без тебя? — подумала она. — Мы так долго принимали тебя как должное».
Колесо повозки оставило след на его груди. На коже виднелся кровавый рубец, и уродливый багровый синяк расползся по всей левой стороне груди. Инстинктивно она протянула руку в перчатке и положила ее туда, где он был ранен. Мать уставилась на кровь, просочившуюся сквозь шерсть и окрасившую ее в ржавый цвет.
— Что ты делаешь? — прошептала она.
— Просто утешаю, — сказала Фабриция.
— Что у тебя с руками?
— Ничего.
Ансельм глубоко вздохнул, словно повозка все это время стояла у него на груди, и ее только что сняли. Элионора в отчаянии уронила голову на руки и стала ждать отца Марти. Она знала, что ее муж не умрет, пока его проклятый священник не совершит обряд.
— Ты это чувствуешь? — сонно проговорила она. — Как странно. Лаванда.
*
— Мне сказали, он умирает, — сказал отец Марти.
— В вашем голосе слышится разочарование, — сказала Элионора.
— Плата одна и та же, жив он или мертв. — Его глаза следили за Фабрицией. Ансельм пробормотал несколько слов исповеди, и отец Марти приложил ухо к губам ее отца, чтобы выслушать. Он повторил слова святого обряда. — Два соля. Как вы мне заплатите?
— Убери от нее свои зенки, пес! У меня есть деньги. Вон отсюда.
Отец Марти взял монеты и, бросив на прощание сальный взгляд на Фабрицию, ушел. Элионора смотрела ему вслед.
— Дьяволы. Все до одного.
Ансельм был слишком тяжел, чтобы перенести его на кровать, поэтому они обложили его на скамье одеялами и подушками, чтобы ему было удобнее. Лицо его порозовело, и дышать, казалось, стало не так больно. Фабриция позволила себе помолиться, чтобы он все-таки выжил, но не осмелилась произнести слова вслух. Говорили, что если Дьявол услышит твою надежду, он придет и приложит все усилия, чтобы ее разрушить.
Они стояли по обе стороны скамьи и смотрели, как он дышит. Элионора гладила его по волосам.
— Ты только не переставай бороться, мой большой человек. Ты не оставишь меня в этом мире одну. — Она посмотрела поверх него на Фабрицию. — Покажи мне руки. Думала, я забыла? Ну же, покажи.
Фабриция сняла перчатки. Элионора ахнула.
— Святые угодники! Что это?
— Я обожглась об огонь, когда снимала котел с очага. Ничего страшного.
— Это не похоже ни на один ожог, который я когда-либо видела! Тебя кто-то ударил?
— Никто меня не бил.
— Тебе больно?
— Да.
— Кто-нибудь еще знает?
Она покачала головой.
Элионора осмелилась коснуться края раны, но тут же отдернула руку, словно ошпарилась.
— Что это значит?
— Я не знаю, мама.
Элионора обошла скамью и встала за ее спиной. Она обняла ее за талию и прижала к себе.
Она смотрела на тяжелые вздохи отцовской груди; он снова кашлянул, и еще одна струйка кровавой пены стекла по его щеке. Она вдруг почувствовала дурноту и начала падать, но Элионора подхватила ее сильными руками.
— Будь сильной, — прошептала она. — Мы это переживем.