Цандер шагнул в потайную дверь, и служитель закрыл за его спиною щеколду.
Цандер пробежал по залам, краем глаза озираясь на безобразные экспонаты, и отыскал свою парочку перед гигантским скелетом. Кейтель раскуривал трубку, знаменитый Базиль бегал вокруг него в нетерпении. Он был маленький и изящный, и очень нарядный, и очень нервный и злой. Чёрные калмыцкие глаза его горели, как у злобной кошки.
— Так я и думал, шпион Бирона! — воскликнул он, завидев Цандера в сумраке залы. — Кейтель, ты будешь лететь из клуба, как пробка, я уж постараюсь.
— Ну, я пошёл… — Кейтель слез со стула и бочком двинулся к выходу, трубочка его жизнерадостно пыхтела. — Прости, Базиль.
Кейтель не выглядел огорчённым, он был, как и прежде, невозмутим и румян, и уходил — в прекрасном расположении духа. Базиль же ощерился и шипел, как кот:
— Я сам дурак, не стоило доверяться слуге герцогского миньона, — зло усмехнулся он. — Не надейся, что я стану с тобой говорить. Я тоже ухожу.
— Погоди, папаша…
Цандер уловил его за рукав.
После слова «папаша» Базиль поднял брови — от такого амикошонства. Цандер снял с полки песочные часы, на две минуты, и поставил на стол — на полке много ещё таких часов стояло, и на минуту, и на пять, и на десять.
— Мне нужно две минуты твоего времени, Базиль. Ты столько ждал — потерпи меня ещё совсем чуть-чуть. — Цандер перевернул часы и заговорил, глядя в чёрные, раскосые, сердитые глаза: — А что до миньонов, Базиль, чья бы корова мычала. Твой патрон давно действует приёмами покойного кавалера де Монэ — и только ленивый не знает, кто теперь у нас новый герцогский миньон. Хочешь подробностей — о совместных их охотах, о том, что видел я в манеже? Или ты знаешь сам?
— Мне всё равно. Я же просто слуга, — пожал плечами Базиль. — У тебя — всё?
— Да, пожалуй. Стоит уж и мне вернуться восвояси — работы много, в рядах наших вновь опустошение, сегодня некто Дарсен Кубанцов отлупил на площади агента нашего, Курта Бергера. Бергер в повязках дома, Кубанцов в крепости, а я — без агента, и крутись, как хочешь…
Песок последней струйкой ссыпался вниз, но Базиль не сдвинулся с места. Пальцы его, полускрытые тонкими щёгольскими манжетами, мелко дрожали.
— Что ты хочешь, шпион? — спросил он, медленно выговаривая слова.
— Цандер. Цандер Плаксин, — представился Плаксин, очень уместно и вовремя.
— Что ты хочешь, Цандер Плаксин? — повторил Базиль.
— Тебя. Твою лояльность, — отвечал Цандер, красуясь. — В этом месяце, или чуть позже, после торжеств по случаю Белградского мира, тебя ожидает арест. Это уже решено, повод найдётся. Твой выбор — сидеть в крепости как подельщик господина Волынского, со всеми привилегиями вроде дыбы и раскалённой кочерги в заду, и среди сокамерников, которые содомитов ох как любят. Или пребывать в отдельном номере как свидетель, со своей парашей и личным матрасом, без всех этих излишеств — пытки, пристрастные допросы. Тебе нужно только рассказать — обо всём, что ты слышал в твоём доме. У князя ведь нет от тебя секретов.
— Дарсен, — напомнил Базиль.
— Он у нас, чтобы ты не сбежал. Ты сядешь — он выйдет. Ты же знаешь, каков герцог. Он охотник. Он не убивает — если не собирается съесть.
— Пожалуй, — припомнил что-то Базиль. — Глупо просить у тебя гарантий.
— Гарантия — слово дворянина, и не моё слово, сам понимаешь. Ты знаешь, каков герцог. Я не уверен, что он и с князем решится довести до конца. И ты, и твой Дарсен — скоро выйдете оба из крепости и отбудете с миром в свой калмыцкий парадиз. Не бойся, Базилька. Вспомни Ягужинского — он за патроном моим с саблей гонялся, а потом — в министрах у него же сидел.
— Дай бог, — тряхнул волосами Базиль. — Патрон твой и в самом деле — тюха, уж прости, шпион.
— Иди, — сердито бросил Цандер, — ступай домой, собирай улики. Чем больше расскажешь потом, тем больше шансов у тебя появится. У вас обоих!
Цандер хищно усмехнулся.
— Прощай, шпион.
Базиль накинул короткий, подбитый мехом плащ — как у настоящего кавалера — и пошёл к выходу. Кривой истопник раскрыл перед ним парадную дверь и выпустил гостя на волю. Цандер ещё раз перевернул часы — ему понравилось их переворачивать:
— Дамы и господа, звезда окончила свое представление и покинула здание. Зрители восхищённо аплодируют, аплодируют…
Из тёмной галереи и в самом деле раздались аплодисменты. Цандер вздрогнул. Из полутьмы выступил хрупкий господин в полумаске, в пушистой шубе, в чёрных перчатках. Замечательный господин Тофана.
— Браво, Цандер! Обожаю играть в шпионов, — произнёс он весело. — Ты бывал здесь раньше? Знаешь, тут прежде был такой смешной сторож, карла, Фомою звали.
— Он умер, — отвечал Цандер, удивляясь, откуда обер-гофмаршал вдруг знает музейных смотрителей.
— Я знаю, что он умер. Признайся, Цандер, что же такое ты видел в манеже?
Цандер не сразу сообразил, о чём это он, а как понял — рассмеялся.
— Я нарочно придумал, надеялся, что Базилька приревнует. А так-то — вы же знаете, герцог не из этих, сдался ему тот князь с его содомитскими подкатами.
— А вышло, что приревновал вовсе и не он, — тихо проговорил Лёвенвольд и тут же обратился к Цандеру привычным повелительным тоном: — Ступай домой, ты мне мешаешь. У меня дело здесь, и ты тут лишний.
Цандер поклонился.
— Доброй ночи, ваше сиятельство.
И лёгкой поступью пронёсся по залам — к потайной двери. Откуда пришёл — туда и ушёл. Чёрная собачища всё ещё ждала Цандера у выхода, и до манежа они шагали вместе, обмениваясь понимающими взглядами.
Лёвенвольд же взял свечу и вошёл с нею в отдельную комнатку, которую он отпер своим ключом.
Одноглазый сторож переминался перед дверью и внимательно слушал — красивый господин говорил с кем-то в комнате, с кем-то, кто ему не отвечал. Сторож не понимал по-французски, но ему нравилось, как льются тихие, печальные, воркующие слова. Словно журчит серебристый лесной ручеёк.
— Ах, Керуб, Керуб. Видишь, как низко я пал — шантажирую ничтожных лакеев, чтобы только вытянуть из болота своё ненаглядное сокровище. Или чудовище. Которому нет дела до меня. Он считает меня всего лишь приставленным шпионом, вроде тех, что сидят за печкой или в печной трубе. Я прежде всё смеялся над тобой — фаворит метрессы, клеврет клевретов, а теперь я и сам таков же. Но тебя любили, Керуб. До смерти — любили. А меня даже и не видят.
Сторож задумался — с кем же таким говорит господин, но никак не мог угадать. Проверить было нельзя — ключа от комнатки у сторожей не было, был он только у главного смотрителя, ещё один — у господина Остермана, а третий, последний — у этого вот, в чёрной маске.
От Кунсткамеры Лёвенвольд возвращался в карете, смотрел в окно и вспоминал, как в самом начале своей камер-юнкерской службы бегал вот так же, как Цандер, в ночи пешком. И столько раз становился жертвой ночных разбойников — то без сапог оставался, то без перчаток, а раза два и вовсе лишился всего своего наряда. И, тем не менее, не худшие в жизни были времена — молодость, какие-никакие надежды…
Карета остановилась возле чудесного гофмаршальского дома. Лёвенвольд вышел, придерживая полы соболиной шубы, и поднялся по лестнице. Кейтель уже дожидался его — переживал за хозяина. Дворецкий принял шубу и шляпу, и Лёвенвольд поверх этой кучи бросил ещё и маску.
— Вашу сиятельную милость ожидают княгиня Лопухина, — доложил Кейтель.
Дом Лопухиных стоял по соседству, и чтобы зайти в гости, Наталье нужно было всего лишь пересечь заснеженный сад и миновать калитку. Когда-то они нарочно поселились так близко — чтобы чаще видеться.
— Где княгиня? — спросил Лёвенвольд, отчего-то представляя, как его ревнивая метресса инспектирует комнаты на антресолях на предмет присутствия в них знаменитого графского гарема.
— В кабинете, ваше сиятельство.
Лёвенвольд поднялся в кабинет. Нати стояла перед гобеленом по мотивам картины Брейгеля «Зима» — снег, охотники на снегу, разновеликие собаки, сороки в небесах. Этот гобелен соткала одним из самых первых Бинна Бирон, когда начинала ещё своё рукоделие и оригинальных сюжетов у неё пока не было. И назвала его «Bonne chasse», «Доброй охоты». Лёвенвольд ненавидел этот гобелен, но выбросить никак не решался.