Чтобы почувствовать пульс революции, журналистки выходили на улицы, слушали разговоры на Невском проспекте, в трамваях, поездах, заводили беседы с русскими. Некоторым, как Маркович, повезло – они говорили по-русски. Другие, например Казанова и Брайант, свободно владели французским и немецким языками, которые были достаточно распространены; многие их собеседники знали и английский. Некоторые, как Дорр, пользовались услугами переводчиков или полагались на помощь друзей, говоривших по-русски. Репортерки встречались с известными политиками, посещали заводы, фермы, госпитали, ездили в поездах, сопровождавших войска, и порой оказывались совсем близко к Восточному фронту. Так, Бесси Битти приблизилась к немецким окопам всего на несколько сотен метров. Укрывшись в бетонной постройке, она наблюдала за нейтральной полосой, огороженной колючей проволокой, через узкий смотровой проем. Этому опыту она посвятила большой репортаж, опубликованный в San Francisco Bulletin в октябре 1917 года под заголовком: «Две недели на русском фронте. В окопах с бойцами новой республики».
Хроники революционной улицы
23 февраля 1917 года в Петрограде светило яркое солнце, температура держалась на уровне 3–4 °C и горожане выходили на улицы, чтобы вдохнуть весенний воздух. Мэрили Маркович села в переполненный трамвай и заметила у Казанского собора огромную толпу и услышала крики. «В трамвае все суетились, пытаясь через окна, покрытые остатками инея, что-то разглядеть. Я спросила: “Что происходит?” Мне ответили: “Рабочие Путиловского завода объявили забастовку и требуют хлеба. Они возвращаются с демонстрации у Думы”. Так под видом обычной забастовки началась русская революция», – писала журналистка в книге «Русская революция глазами француженки» (La Révolution russe vue par une Française).
Маркович, как и ее коллеги, ежедневно рассказывала о ходе революции, передавала атмосферу улиц, описывала собирающиеся толпы и вспышки насилия, которые их движут. Так, 28 февраля она отметила: «И теперь народ мстит. <…> Началась страшная охота. Она прекратится только тогда, когда последний гардавой (городовой) будет убит или обезврежен <…>. На небольшом посту, перекинутом через канал, было выставлено двенадцать тел гардавых, раздетых догола!»
Каждый день, приближаясь как можно ближе к местам столкновений во время демонстраций, журналисты неизбежно рисковали своей безопасностью. 22 апреля 1917 года Мэрили Маркович вместе с назначенным ей молодым офицером Мишелем Брангвиским присутствовала на незапланированных митингах демонстрантов на Невском проспекте, которые проходили там ежедневно. Внезапно появилась Красная гвардия – отряды вооруженных рабочих, – и началась перестрелка. «Взрыв прозвучал так близко, – писала она, – что мы увидели вспышку». Солдат упал, оглушенный. Толпу охватила паника. Спутник схватил ее за руку и спрятал в кинозале, где толпились испуганные мужчины, женщины и дети.
1 июля Рета Чайлд Дорр и Бесси Битти решили вместе освещать демонстрацию на Невском проспекте. «Мы договорились, что если что-то пойдет не так, нырнем в ближайший двор или за ворота». Внезапно, возможно, из-за выстрела, толпа пришла в ужас, разбежалась во все стороны, переворачивая все на своем пути. «Мисс Битти рухнула, как бревно, но молниеносно поднялась, и мы бросились к высокой железной балюстраде, защищавшей витрину. Рядом с нами лежал солдат, голову которого отрубило стеклянной панелью, в которую его отбросило. Многие другие были ранены». И подытожила Дорр: «В разгар драки корреспонденту остается только распластаться на полу как можно ровнее, если, конечно, не удастся пробраться в магазин и укрыться под столом или скамейкой».
Обе репортерки смогли уйти без препятствий. Однако Софии Казановой, ставшей 3 июля свидетелем народного восстания, жестоко подавленного правительственными войсками, повезло меньше. Шальная пуля повредила ей глаза – зрение ухудшилось навсегда. Тем не менее это не помешало ей продолжить работу над репортажами. Казанова также была очевидицей Октябрьской революции. В интервью для газеты ABC она рассказывала, что вечером 23 октября, накануне государственного переворота, ей с предупреждением позвонил друг: «Приготовь, если сможешь, еду и запас воды; сегодня вечером большевики готовятся к бою, а завтра, возможно, будут сюрпризы».
24 и 25 октября Луиза Брайант вместе с Джоном Ридом и Альбертом Рисом-Уильямсом не покидала улицы Петрограда. Под давлением большевиков глава Временного правительства Керенский ночью бежал, а тысячи молодых солдат, защищавших Зимний дворец, готовились к его штурму. Предъявив американские паспорта, трое журналистов смогли свободно пройти по дворцу и попасть в кабинет Керенского. Спустя долгие часы они вновь оказались там, но теперь власть уже принадлежала другим. Брайант описывала происходящее так: «У Красного моста солдаты сообщили нам, что Зимний дворец только что сдался. Мы пересекли площадь и побежали вслед за отрядами большевиков. Несколько пуль просвистело мимо, но было невозможно понять, откуда они летели. В каждом окне горел свет, словно на празднике, и внутри было видно движение людей. Лишь небольшой проход оставался открытым, и мы проскользнули в узкую дверь».
Не все свидетели видели одно и то же. По словам Брайант, молодых солдат Керенского «разоружили и отпустили», однако, как писала Казанова, «многих сбросили в Мойку», а оставшихся в живых заперли и жестоко с ними обращались – их «осквернили». В итоге читатели столкнулись с совершенно разными точками зрения на события.
Истории женщин
Возможно, корреспондентки больше всего отличались от своих коллег-мужчин тем, что уделяли особое внимание женщинам в своих интервью. Политическая активность Луизы Брайант, без сомнения, объясняет ее заинтересованность в фигуре Екатерины Брешко-Брешковской. В 1917 году «бабушке революции», как ласково ее называли, исполнилось 73 года. Аристократка, социалистка и яростная противница самодержавия, она прошла через тюремные заключения, ссылку в Сибирь и изгнание. В феврале 1917 года, после 11 лет вынужденной эмиграции, Брешко-Брешковская вернулась в Россию, а Керенский, с которым она была близка, провозгласил ее народной героиней и поселил в Зимнем дворце. Брайант несколько раз встречалась с Бабушкой и писала: «Я поняла, почему она жила в той маленькой комнате на верхнем этаже. Главным образом потому, что это был ее выбор. Ей предлагали роскошные покои, но она настояла на простой комнате, где стояла ее кровать и где она ела. Не знаю, повлияли ли на это долгие годы заключения, или же она просто скромная женщина, близкая к народу». Хотя Луиза Брайант была восхищена Октябрьской революцией, она сожалела, что Бабушка не поддержала Ленина: «История почти неизменно показывает, что те, кто в молодости безоглядно посвящают себя великой идее, в старости не всегда понимают дух