Подошли к дому Нойко. Я постучал, и дверь почти сразу открылась. Хозяин выглянул из-под притолоки и пригласил нас к себе.
На столе уже дымился морошковым отваром чайник. Стояли три кружки. В центре желтела гора сушек на плоской тарелке.
– Мы не вовремя? – спросил я. – Ждёте кого-то?
– Да, – ответил Нойко. – Вас.
Откуда ему было знать, что я приду и буду не один? Усевшись на лавочку и заняв всю её ширину, инженер почесал за ухом антенной рации. Вот он и ответ – должно быть, доложил кто-то из рабочих, увидев, как мы возвращались в деревню.
– Нойко, это Аня, моя жена, – представил я. – Аня, это Нойко, инженер по бурению.
– Мы, кажется, виделись? – задумалась она.
– Неужели? – спросил я.
– Когда же? – поинтересовался Нойко.
Он всмотрелся в лицо моей супруги и улыбнулся.
– А-а-а, – протянул инженер. – Летние раскопки.
– Вообще-то двухлетние. Вы ещё мне подарили это, – сказала Аня, извлекая из-под одежды подцепленный на шнурок медвежий коготь.
Чай переместился в чашки. Мы с женой сели на одну лавочку напротив хозяина. Оставил шапку с перчатками на краю стола. Аня свои снимать не стала и сразу же сделала глоток. После этого к чаю притронулся Нойко.
– Как результаты той экспедиции? – спросил он. – Находки уже отправили в музеи?
– Что-то да, что-то – нет, – пространно ответила Аня.
Она взяла две баранки и передала одну мне. Приняв её, столкнул с края стола свои перчатки. Одну удалось поднять сразу, но другая откатилась дальше.
– Хар, конечно, был бесподобен, – проговорил Нойко. – Искусная работа.
– И время совсем не тронуло лезвие, – добавила супруга.
– Не резались им? – вдруг спросил инженер, сосредоточив взгляд на Ане поверх кружки, из которой пил.
Аня покачала головой, разгрызая твёрдое угощение. Я наконец сумел дотянутся до второй перчатки под столом, сунул её в карман и взялся за сушку. Зубы взвыли от её твёрдости – точно кость пытался разгрызть.
– Даже не кожу не поцарапали? – уточнил инженер.
– Мы к вам по делу, Нойко, – прервал его расспросы я, так и не сумев раскусить зачерствевшую сушку.
Аня больно пихнула меня локтем в ребро. Даже дыхание перехватило.
– Чего? – шепнул я.
– Здесь некультурно взрослых по имени называть, – сказала она.
То-то Нойко на меня с самого начала взъелся. Оказывается, для него моя вежливость звучала оскорблением.
Инженер грыз баранку и делал вид, что не слышал наших перешёптываний.
– Ане нужно в Салехард, – сказал я, потирая ушибленное место. – Так будет безопаснее для неё и ребёнка.
Нойко скосил взгляд на живот Ани, будто только что заметил её беременность.
– Надо думать, – сказал он. – Попрошу подготовить вездеход. Но ты не поедешь.
– Почему? – спросила жена.
– Нас торопят с бурением скважины, – ответил инженер. – Осталось всего два дня на раскопки, нужно пошевеливаться.
– Работы ещё много, – подтвердил я. – Приеду позже.
Зашипела казавшаяся хрупкой в руках Нойко рация.
– Говорит Нойко, приём, готовьте «Русак» до Салехарда, – сказал он.
– Парк на связи, – после электронного писка отозвалась рация молодым голосом. – Понял вас, приём.
– Конец связи.
Щёлкнул выключатель. Инженер потянулся было долить чая Ане. Та прикрыла рукой кружку и перевернула её вверх дном.
– Малейв, – сказала она.
Нойко улыбнулся и потянулся к моей кружке. Я повторил действия и слова Ани. Инженер тоже отказался от добавки чая.
Окно задрожало от вибраций мощного двигателя. Посигналили. Звук был немногим тише рога сихиртя. Когда мы вышли, перед домом стоял огромный восьмиколёсный вездеход «Русак» кислотноо-апельсинового цвета. Его мотор оказался настолько мощным, что приходилось кричать.
– Тебе нужно в полицию! – старался переорать машину я. – Расскажи кто ты, они знают о твоей пропаже! Позвони родителям, назови адрес, пусть взломают дверь в квартиру и привезут твои документы! Нужно пристроить тебя в перинатальный…
Она рассмеялась и прервала мои наставления поцелуем.
– Разберусь, подсказка не нужна, – сказала она.
– Вот, держи, – я отдал ей свою кредитку.
Несмотря на большой живот, Аня ловко взбежала по четырём ступенькам «Русака», точно делала это уже сотни раз, и скрылась за массивной оранжевой дверью. Обдав меня облаком выхлопов и пара, вездеход помчал прочь из Тамбея, стремительно уменьшаясь в размерах.
Я глядел ему вслед и изнывал от тоски. Во-первых, из-за расставания, столь же стремительного, как и воссоединение. Во-вторых, от того, что не мог сесть рядом с Аней и вместе с ней навсегда покинуть это проклятое место. Ну и в-третьих, глубоко внутри окончательно оформилось понимание, что мне уже не суждено будет проделать отсюда обратный путь до цивилизации. Однако меня не пугало внезапное откровение о том, что эта утонувшая в мерзлоте деревушка станет моей могилой. Ведь согревало то, что Аня жива. Она теперь в безопасности. С ней и с ребёнком всё будет хорошо.
Осознание принесло облегчение. Теперь, несмотря на всю свою обречённость, я обязан был разобраться, что происходит. А для этого мне следовало вывести Нойко на чистую воду. Но для начала следовало попрощаться с Елей.
Время было позднее, однако, заглянув в домик, не обнаружил её там. Вещи лежали на местах. Одежда – на вешалке. Постель аккуратно заправлена.
Рассудив, что она могла быть только в «Арктике», поспешил туда. Впереди за зданиями пульсировали голубые вспышки, точно в проулке заблудилась молния. Однако звучавшие рядом с источником света голоса давали понять, что там не происходило ничего сверхъестественного.
Шумели возле склада, поравнявшись с которым, увидел, как трое рабочих приваривали металлические решётки к окнам. Один из них, скреплявший ещё одну решётку из прутьев арматуры прямо на снегу, поднял голову и повернулся ко мне, будто мог рассмотреть через тёмное стекло маски. И вот в этом движении уже улавливалась какая-то бесовщина. Вроде бы обычный сварочный шлем с затемнением, а эффект от него такой, словно в глаза дьяволу взглянул.
– Еля, вы тут? – позвал я, входя в буровую.
Мой голос прокатился по ребристым стенам и вернулся обратно с металлическим звоном.
Заглянул в раскоп, в котором всё также неестественно, точно движение за движением демонстрируя походку, вот уже сорок с лишним тысяч лет семеро убиенных водили хоровод вокруг пня доисторической лиственницы.
Как и ожидал, обнаружил Конюкову в биологической лаборатории. Та сидела с окаменелым лицом и спутанным вывко в руках. Глядела в стену и немо плакала. Слёзы неустанно выкатывались из её глаз, скользили по щекам и срывались на куртку, которая уже успела вымокнуть внушительным пятном.
Не знал, как её успокоить. Никогда не умел поддерживать людей. Я им сочувствовал, но вот как выразить это сопереживание – не понимал. Казалось, любые слова и действия