Буриди приехал вечером, с тем же Соловцовым, который проводил начальника в квартиру и продемонстрировал продукт современного медицинского чуда. Буриди ничего не сказал ни Марку, ни Варваре, ни помощнику и удалился к себе в комнату. Хроническая злость на сына не отпускала уже много лет, а недавно к ней присоединилась злость другая: Соловцову с подчиненными пришлось две недели перетряхивать все ломбарды в округе, чтобы найти украденные ордена. А потом вежливо и доходчиво объяснять, что они посланы не покупать и не выкупать, а возвращать их. Крепкому ломбардному человеку не помог травмат: не успел дотянуться, оставались считаные сантиметры, когда его нос и скула смялись в детскую гармошку от удара телескопической дубинкой. Когда он очнулся, то увидел разбитые витрины, орденов, разумеется, не было — ордена вернулись на родину.
Да, Буриди ничего не сказал, но Марку и не надо было. Проблем и так хватало. Три месяца лечения (детоксикация, снятие ломки, заместительная терапия препаратами, психотерапия) — немало, а все равно тянуло. Тянуло всегда, тянуло безумно, толстыми веревками, крепкими великаньими руками. Но Марк теперь был полон света, устремлений вернуться к старой жизни. Пойти на учебу, если не выперли, а если выперли — подтянуть предметы и восстановиться. Он уже предвкушал: любимая психолингвистика, межкультурные коммуникации, черт с ним, даже нелюбимый анализ текста и тяжелая, как затонувшие корабли, корпусная лингвистика. И какие-нибудь скучные филологические байки, неловкие анекдоты и идиотские стишки типа:
У кого-то под окном стоит тополь, У кого-то стоит (со)сна.Он и им был готов улыбаться. И искренне смеяться.
Снова срастись со старыми, не героиновыми друзьями. Помириться, все наладить с матерью. Пойти на работу, чтобы не брать деньги отца.
Чтобы больше никогда не умирать в ожидании хапки, не сходить с ума и никогда в припадках не видеть высокую женщину в сером, с копытами на лбу и огромным дремлющим ротвейлером у ног. Когда он, крючась в огненной ломке, увидел их впервые, понял: если дойдет до мира, который они охраняют, не вернется уже никогда. И каждый раз, стоило их увидеть, бился в истерике — все меньше от ломки, все больше от страха. Но когда очертания палаты становились ярче и отчетливее, великанша с псом тускнели и расплывались. К тому моменту как Марк приехал домой, он не видел их уже месяц.
Буриди оставался подозрителен и суров, Варвара металась и кудахтала, как курица, снова мешая наваристые супы, гремя крышками и не щадя рук в моющих средствах — теперь хоть было кому готовить: Буриди дома почти не бывал, а сама она ела меньше, чем земляной червь. Интересовалась самочувствием, спрашивала, как лежалось в центре, уточняла планы — на день и вообще. Невротично кивала, улыбалась, гладила сына по затылку и шее; счастливый, думала она, голова без струпьев, радость, что ему не передалось. Хотя как знать, у нее началось только к тридцати.
Собранные за несколько лет деньги, мятые, но разглаженные, — завернутая в бумажный лист солидная стопка тысячных купюр, — сейчас лежали в пузатой бежевой сумочке под мышкой. Это был неприкосновенный запас на черный день — день чернее обычных. Она собирала их втайне от Буриди, пусть и предполагала, что ему было бы плевать, узнай он о деньгах, о ее мыслях сбежать, о ее ненависти к нему. Прорычал бы несколько несвязных звуков и ушел бы к себе.
И вот плотные тучи со всей страны, как дальние полузабытые родственники, собрались над Кислогорском, над их домом — черный день наконец настал.
Деньги, собранные на случай побега или развода (в сущности, тоже побег), она несла любовнице мужа, имени которой не знала. Зато знала дом и этаж, даже — приблизительно — квартиру. Следила, видела, где зажигался свет после того, как Лара заходила в подъезд. Четыреста тысяч — даже для того времени не ахти сколько, но все равно! На год безбедного существования хватит.
Вручить их любовнице Буриди, чтобы та его оставила, бросила, развернула. Чтобы у него появились время, силы и деньги на сына — оплатить учебу, терапию, если понадобится, помочь с работой. Так всю жизнь Варвара ходила и просила всех, но слова ни к чему не приводили. Она будет ходить и дальше — только уже не просить.
Буриди был на работе. Вечер, лестница, крыльцо. Плотно сжимая в руках сумку, она пересекла двор и почти дошла до арки, чтобы выйти в большой мир и поехать в изученный до мерзкого изнеможения, жаркой чесотки дом. Но ее окрикнула соседка — из окна двумя этажами ниже их квартиры.
Вечером прошлого дня этот двор пересекал Марк — отправился в магазин через улицу. Но не дошел. Его тоже окрикнул знакомый голос, уверенный и дерзкий.
На скамейке сидел Йен — в толстой телогрейке и сморщенной шапке, сдвинутой набок. Даже не встал, уверенный, что Марк подойдет сам, как в общем-то и случилось.
— С возвращением, чувак. — Йен приобнял его, на секунду укутав своей объемной, батутообразной курткой, и стукнул кулаком в плечо. — Рад, рад тебя видеть. Побазарим пошли, да?
По-братски приобнимая Марка, Йен повел его сумеречными чернильными дворами, темнеющими на глазах, как пробирки на уроке химии.
— Как ты похорошел, дружище! — с саркастичным благодушием восклицал Йен. — Прямо, как это… раздобрел даже, вот! Не узнать. А мы с Дашкой постоянно о тебе вспоминали. И наши все скучали. А ты вон это, вышел и ни слова.
Он направлял Марка за нужные углы, подталкивал в нужные переулки, пока они не добрались до гаражей. Эти гаражи были Марку незнакомы — часть из них стояли заброшенные, покосившиеся, мятые. Двери некоторых были выломаны, другие еле висели на сточенных временем петлях. Йен специально выбрал такое место, чтобы нельзя было ни с чем связать. Не зря предпоследний бойфренд его маман был мусором — хоть чему-то полезному научил, не только по почкам бил.
Спустя десять минут они оказались внутри одного из незапертых гаражей, куда не проникал ранневесенний ветер и где было не так холодно. Дружбан Йена держал Марка, локтевым сгибом давя на кадык и не давая дышать. А сам Йен вкалывал полуживому Марку только набиравший тогда популярность дезоморфин, в народе — «крокодил» или «электричка». Не тратить же на него, урода неблагодарного, что-то дорогое.
Йен не делился ни деньгами, ни телками, ни наркотой — но с Марком наркотой поделился. Надев перчатки, всадил ему всю машинку и подождал, пока тот перестанет дышать.
— Блеск. Просто блеск, — кивал Йен, вместе с дружбаном оглядывая быстро холодеющее на легком вечернем морозе тело Марка, ремень и шприц. — Нечего на девку мою запрыгивать.
Это было самое нелепое сообщение о смерти в Кислогорске за год: Варвара стояла, задрав голову, в дрожащих руках бултыхалась, как буй при шторме, пузатая сумочка, а соседка с третьего этажа из окна кричала, распарывая тихий мартовский воздух, о том, что сын Варвары умер.
— От Георгия Григорича звонили, у вас не отвечали, позвонили мне, а я видела, что ты спускалась… Просили тебе передать. Кто-то с собакой гулял, наткнулись… Георгий Григорьич сказал ждать дома. Сказал, пришлет…
Соседка в цветастом переднике, которой минуту назад пришлось содрать с рамы утепляющую вату со скотчем, свисала из окна. Взгляд Варвары замер на ближайшей стене. Варваре казалось, что она рассыпается, как старый ненужный дом.
— Зайдешь? — крикнула соседка. — У меня валидол есть. И чай ромашковый, я заварю. Заходи.
Варвара пробубнила тихое, неслышное даже ей самой спасибо. И как стояла с бултыхающейся идиотской сумкой, так и ушла с ней в арку, на автоматических, неподконтрольных ногах. А у соседки на внешнюю сторону дома окна не выходили, так что она кое-как приклеила вату со строительным скотчем обратно и запила валидол ромашковым чаем.
Буриди подливал водку в перезаваренно-терпкий чай, но пьянел неприятно, непозволительно медленно. Почти даже не говорил. А Лара все равно слушала — работа была такая.