Варвара домой так и не пришла, а мобильника у нее не было. Ну и ладно. Буриди решил не искать, думал, может, и лучше, что ее пока — или вообще — нет, было бы здорово, если бы она пропала навсегда.
Конечно, он не был привязан к сыну. Но все-таки Марк был его сыном, а Буриди не терпел, когда забирали что-то его. Полоумный придурок был сам виноват, даже после всех этих месяцев лечения и вбуханных несусветных бабок он снова потянулся к игле и иглой себе выкопал могилу. Да, все указывало на это: свидетелей не нашли, на наркоманском стаффе — отпечатки Марка, следов на старом асфальте с нападавшим снегом было не разобрать. Ну и — давняя зависимость. Барыг, конечно, потрясут, очень сильно потрясут, до сотрясов мозга и внутренних органов, но Буриди это уже не особо интересовало. Теперь огласки было не избежать — вот еще одна проблема. Да, полоумный был сам виноват. И все же он был его сынам. И Буриди не терпел, когда что-то у него забирали. Как будто разрывали его самого по кусочкам. Чуть прогнешься — начнут нагибать все и везде, это он запомнил еще даже не в армейские времена, а в далеком детстве, когда они с родителями жили в селе. Мертвый сын — мертвая надежда, которая до этого все же еще теплилась, редко, брадикардически стучала в сердце. Проваленный проект. Неокупившиеся вложения. Стертый с лица земли наследник.
Лара спасала.
На водке и похоронной хвори его либидо упало на глубину бездонного колодца, но с Ларой он виделся: ей можно было хотя бы выговориться. Лара была проститутка — но понимающая и не тупая.
В отличие от Варвары. Безмозглой, безответственной, страшной ящерицы, куда она, чтоб ее, подевалась вообще.
Хоронить сына без участия Варвары было сложнее, чем было бы с ней. Свидетельства, гроб, место, бальзамирование, погребение — все это Буриди поручил Соловцову, сам только приехал на кладбище, чтобы швырнуть горсть земли о полированную, неуместно блестящую крышку гроба.
О Варваре спрашивали. Соседи, коллеги, просто знакомые. Но быстро перестали, зная, что, когда природная немногословность Буриди сворачивается в тугое, абсолютное молчание, а сверху придавливает тяжелый взгляд нефтяных глаз — может грянуть гром. А жить хотелось. Так скоро о Варваре и забыли. Разве что шептались о ней в кухнях, под громко лающий телевизор, чтобы даже стены не услышали.
Лара получала деньги от Буриди и думала о своем или не думала вообще. Вырисовывала в голове картинку будущей успешной жизни. С кем, где — не важно, а важно — что успешная и что своими руками.
Так шли недели, месяцы — они с Савой и Юлей, она с Буриди, Сава на сменах и в учебе, Лара копит на лучшую жизнь (ей и тратить было особо не на что).
И вот отзвонила весна, зазвенело лето.
Буриди обычным безэмоциональным, деловым тоном предложил ей квартиру. Ту, в которой они встречались, ту, которая досталась ему от родителей. Ему квартира была уже не нужна, а ей причиталось за верную, так сказать, службу.
— Платить не надо. Отработаешь. С документами помогу. Ремонт — за тобой. Подумай, — брякнул ключами Буриди и ушел.
Лара особо и не думала. Что тут думать, когда вселенная швыряется такими подарками. Только мамины губы ползали и свистели: «С-с-слюха, вырастила с-с-слюху». Лара любила их обдавать кипятком. Чувство, что она не все высказала матери, переехало с ней из Хунково. Довысказывала как могла: «Не шлюха, а проститутка, мама. Это звучит знаешь как? Круто».
О квартире Лара сказала сначала Юле. Та поздравила и улыбнулась, конечно же, с грустью. Но с грустью не о Ларе, не о них втроем и даже не о себе — а обо всем.
— Рада за тебя, дорогая, — обняла она Лару за плечи. — Но будь осторожнее — с ним и вообще.
— Я осторожна, — кивнула та.
— Надеюсь. Такие подарки просто так не вручают. За них всегда что-то просят.
— Знаю. Он сказал, отработаю. — Лара сжимала кружку с налитым Юлей праздничным вином, как будто с горячим чаем — согревая руки. — Да и понятно, что отработаю.
— Ясно, в общем, просто будь осторожна.
— Я осторожна.
— Надеюсь.
Помолчали, Юля опустошила стакан любимого фруктового.
— Саве уже сказала?
— Нет. Что говорить, еще нет ничего.
— А что ему вообще скажешь? Откуда квартира, не от троюродной бабки же?
— Не знаю. Даже думать об этом не хочу.
— Рада за тебя, дорогая, — повторила Юля и налила себе еще.
Переезжать в любом случае было рано. После смерти родителей Буриди квартира стояла тихим темным склепом, который навещали только пауки и подполковник внутренней службы с проституткой. Он вынес всю старую мебель, кроме дивана и комода, выбросил сбоящую технику, оставил стены местами без обоев.
Переезжать было рано, а значит, и Саве говорить было рано.
Переезжать было рано, но Лара начала планировать жизнь, наконец-то жизнь — еще активнее, еще неистовей, глаза искрились от надвигающегося счастья, заслуженных теплых спокойных лет после стольких лет нервотрепки. Начала думать о стульях, шкафах и сантехнике. Читать о штукатурке, дверях и — боже — плинтусах. Не смыслила в этом, конечно, ничего. Таскала из супермаркета мебельные каталоги с ужасным дизайном. Смотрела, изучала. Запоминала, мысленно примеряла.
— Скажи, что взяла кредит. Скажи, что по дешевке, кто-то с работы уезжает в другой город, надо срочно сбагрить, — набрасывала варианты Юля, пока Сава был на работе.
— Да-да. — Лара продолжала изо дня в день держать кружку с неотпитым вином.
Сказала ему, когда все оформили. Когда пути назад уже не было.
Лару не особо интересовало, что он подумает и скажет. У нее теперь была квартира, была осязаемая мечта, можно пощупать, покатать в руках, вязкое приятное желе, у нее теперь был план. У нее была квартира, мечта и план — у него не было ничего.
Сава вскинулся. Во-первых, что за квартира? Мы тут только год, откуда такие деньги, что за квартира?! Что это, от кого такие подарки или что вообще это такое?
Во-вторых, он не признался бы вслух, но его грело, что они живут вот так, по-простому. Съемная комната, скромный рай в шалашике, счастье на обочине. Это так отличалось от жизни в Хунково, где их с Никитычем дом и большой участок с сотами были самыми большими, местной достопримечательностью. Его новая комнатно-шалашная жизнь была такой настоящей, такой другой, что втайне он мечтал, что она продлится еще очень много лет.
И в-третьих. Что еще за квартира?!
Лара не стала придумывать кредитов, коллег с ненужной жилплощадью и скоропостижно скончавшихся дальних родственников.
Она устала.
Устала давно, много лет назад, еще в детстве, и серьезно. Снова что-то сочинять у нее не нашлось сил.
Они были в кухне — Лара с Юлей сидели, Сава стоял. Думал, откуда появилась квартира. На ум приходили только мошеннические схемы или богатый любовник. Больше верилось в первое. Спиной, сложенными вдоль лопаток маленькими крыльями Сава ощущал, как готовится открыться входная дверь, впуская братков и мусоров, которые, конечно, заодно с братками. Лара просто пялилась перед собой, в стену. А Юля улыбнулась — и Сава понял: второе. И еще понял: лучше бы первое, лучше бы дверь сейчас вылетела, ворвались огромные кожанки с пушками наперевес и милосердно прекратили бы его существование.
— Я проститутка, — призналась наконец Лара, и в ее голове эхом отозвалось: «Это звучит круто».
На миг в Ларе качнулась лодочка ее непоколебимости, зачерпнув бортом немного волнения, забытого детского страха, который не покидал ее, пока она не дала отпор матери. Но Лара быстро отправила это волнение за борт, вычерпав его до последней капли. Потому, что «проститутка» — это звучит круто, и потому, что на себя бы посмотрел. Бегает за три копейки в единственной уже посеревшей рубашке официантом, по щелчку пальцев несется на кухню, по окрику мчится к столику и записывает в своем блокнотике, что подать, и чем он вообще лучше, оба они — обслуга, просто у нее денег больше, а теперь и квартира есть.
Но Лара ничего не сказала. Было слышно, как в окно бьется овод, судя по настойчивости прилетевший прямиком с туши древнегреческой коровы. Юля переводила взгляд с одного дорогого человека на второго. Сава стоял у двери — даже не проскользнуть.