Таня отступила в сторону, пропуская меня вглубь прихожей. Сама прислонилась к стене, сложив руки на груди, так, по-девчоночьи, защищаясь от холода или от переживаний.
— Странно всё, — произнесла она негромко. — Отец… он уже сутки из дома не выходит. Но, — она подняла на меня глаза, — насколько я могу судить, пить перестал. Я заходила разок, чай носила. Он сидит, в окно смотрит. Молчит. Страшно так молчит.
Я кивнул. Это уже было хорошим знаком. Если Вячеслав Иванович перестал заливать страх водкой и ушёл в себя, значит, до него начало доходить. Значит, есть шанс, что он очухается и больше не наделает глупостей. Или, по крайней мере, будет сидеть тихо и не дёргаться.
— А мать? — спросил я, стягивая с себя пиджак.
— Мама вернулась, — Таня усмехнулась, но беззлобно, скорее с усталым пониманием. — Часа три назад, и с порога начала скандалить. Кричала, что он её опозорил, что она так и знала, что он без неё пропадёт, и что она уедет к тётке в Калугу и знать его не желает.
— И чем всё кончилось? — я не думал, что это конец истории.
— Да ничем, — Таня пожала плечами. — Покричала, поплакала, потом они с отцом закрылись в спальне. Долго о чём-то говорили. А когда вышли… — она развела руками. — Мама пошла на кухню, велела Гале ужин греть. С отцом не разговаривает, но и не ругается. В общем, примирились.
— Отходчивое женское сердце, — усмехнулся я.
И правда, Элеонора Андреевна, при всей своей лицемерной натуре, оказалась не такой уж железной леди. Испугалась по-настоящему, но, когда муж рухнул на самое дно, вернулась. Может, не всё в ней прогнило до основания.
— А Эдик? — спросил я скорее для галочки.
— Эдик, — Таня поморщилась, — Эдик сидит в своей комнате и делает вид, что ничего не случилось. Он вообще в последнее время старается не попадаться никому на глаза.
— Ну и правильно, — я перехватил поудобнее сумку и повернулся в сторону лестницы. — Пусть сидит. Меньше вреда будет, раз уж пользы не даёт.
Я прошел в свою комнату на чердаке. Здесь было прохладно, и пахло старым деревом. Я зажег лампу, открыл шкаф. Руки сами потянулись к праздничному костюму, тому самому, который мне когда-то купили «для выхода в свет». Сюртук темно-синего сукна, жилет с серебристым отливом, брюки, крахмальная рубашка. Я надевал его всего пару раз, и каждый раз чувствовал себя ряженым. Но сегодня был тот самый случай, когда форма якобы определяет содержание.
— Как никак, в царство порока иду, — усмехнулся я своему отражению в зеркале.
Одевался я быстро, но тщательно. Застегнул все пуговицы, поправил воротник, пригладил волосы. Из зеркала на меня смотрел молодой человек, очень похожий на преуспевающего купеческого сынка или начинающего фабриканта. Именно такой, кого в «Золотом гусе» не вышвырнут за дверь, а предложат выпить и, возможно, примут за своего.
Я сунул в карман бумажник с деньгами, проверил, на месте ли адрес, нацарапанный Гришкой.
Выходя из комнаты, я снова столкнулся в коридоре с Татьяной. Она уже окончательно успокоилась, даже щёчки её порозовели.
— Ты куда? — спросила она, с удивлением оглядывая мой наряд.
— По делам, — коротко ответил я. — Не жди, вернусь поздно.
Она хотела что-то спросить, но передумала. Только кивнула и отошла в сторону, пропуская меня.
На улице я поймал пролётку. Возница, пожилой мужик с обветренным лицом и философским взглядом, осмотрел меня оценивающе, хмыкнул, услышав адрес, но ничего не сказал.
Мы покатили по вечерней Туле.
Город жил своей жизнью: где-то гремели извозчики, где-то смеялись прохожие, из трактиров лился свет и запахи жареного мяса. Мы миновали Центральную площадь с её уже закрытыми по причине позднего часа лавками, и свернули на Подьяческую улицу. И тут я увидел его.
Глава 16
«Золотой гусь» я узнал сразу, и стало ясно, почему Гришка говорил о нём с такой смесью восхищения и опаски.
Здание сияло, словно новогодняя ёлка в купеческом особняке. Свет лился буквально из каждого окна, а газовые рожки над входом полыхали настолько ярко, что хоть газеты читай. У подъезда толпились экипажи: лакированные пролётки, пара щегольских фаэтонов и даже одна карета с гербом на дверцах. Кучера кучковались в сторонке, дымили самокрутками и травили байки, изредка косясь на светящиеся окна с тоскливой завистью людей, которым туда вход заказан.
Я остановился на противоположной стороне, сунул руки в карманы пальто, молча наблюдая. Внутренний голос, тот самый, что частенько спасал мне жизнь, мерно нашёптывал: «Не торопись, посмотри, куда лезешь». Я и не торопился.
«Золотой гусь» был именно таким, как я себе и представлял: помесью казино, кабаре и того самого вертепа, про который в приличных домах говорят шёпотом, а в неприличных, напротив, смачно и со всеми подробностями. Здание в два этажа, с мезонином, вычурной лепниной под крышей и тяжёлыми портьерами на окнах, сквозь которые то и дело пробивались вспышки света и тени. Оттуда доносилась музыка: надрывающаяся скрипка, разухабистое пианино и чей-то хрипловатый женский смех, больше, правда, похожий на ржание молодой кобылки.
Я перевёл дух, поправил сюртук, тот самый, парадный, темно-синий, в котором чувствовал себя ряженым, и решительно направился через мостовую ко входу.
Швейцар у двери оказался детиной под два метра, с бакенбардами а-ля Александр Второй, и в ливрее с золотыми позументами. Он окинул меня внимательным взглядом с головы до ног, быстро, но цепко, как таможенник на границе. Оценил сюртук, пальто и, очевидно, счёл меня достойным, потому что распахнул дверь с резким поклоном, при котором от него за версту разило перегаром.
— Проходите, сударь. — прогудел он. — У нас нынче весело.
Я кивнул ему, перешагнул через порог, и меня буквально накрыло.
Волна запахов ударила прямо в лицо, тёплая, густая, пропитанная табачным дымом, женскими духами, запахом жареного мяса, сладкого ликёра и ещё чем-то неописуемым, чем пахнет большой и дорогой разврат. В глазах на мгновение потемнело, пришлось проморгаться, привыкая к полумраку после ярких уличных фонарей.
Зал гудел, как растревоженный пчелиный улей.
Высокие своды, тяжёлые бархатные портьеры бордового цвета, позолота на лепнине, хрустальные люстры, от которых шёл мягкий, приглушённый свет, создающий интимный полумрак. Вдоль одной из стен располагался целый ряд одинаковых дверей с матовыми стёклами — отдельные кабинеты, за которыми угадывались размытые силуэты, и слышался смех и звон бокалов. В центре находилось несколько круглых столов с зелёным сукном и склонёнными над ними головами игроков.