Однако я очень сомневаюсь, чтобы особая одежда заставляла должностных лиц уважать себя, если они к этому не расположены естественно, потому что не могу думать, чтобы они с большим почтением относились к своему платью, чем к самим себе.
Когда я вижу, как судьи говорят сторонам грубости или обращаются к ним с остротами, пожимают плечами при доказательствах защиты и благосклонно улыбаются при перечислении улик, я бы желал, чтобы с них попробовали снять мундир, чтобы посмотреть, когда они будут одеты как обыкновенные граждане, не вернет ли их это к общечеловеческому естественному достоинству.
Никто из состоящих на общественной службе в Соединенных Штатах не имеет мундира, но все получают жалованье.
Это обстоятельство еще более, чем предыдущее, вытекает из демократических принципов. Демократия может окружить пышностью своих сановников и одеть их в шелк и в золото, не нарушая принципов своего существования. Такие привилегии преходящи и связаны с местом, а не с лицом. Но учредить должности без жалованья – значит создать класс богатых и независимых должностных лиц, то есть образовать ядро аристократии. Если народ и сохранит еще право выбора, то пользование им будет по необходимости ограничено.
Когда мы видим, что демократическая республика заменяет оплачиваемые должности безвозмездными, то, я думаю, мы из этого можем заключить, что она идет по направлению к монархии. А если в монархии начинают оплачиваться должности, бывшие безвозмездными, то это верный признак приближения или к деспотическому правлению, или к республике.
Поэтому мне кажется, что уже одна замена платными должностями даровых сама по себе составляет настоящую революцию.
Я считаю одним из самых явных признаков неограниченного господства демократии в Америке полное отсутствие безвозмездных должностей. Каковы бы ни были услуги, оказываемые публике, они оплачиваются, поэтому всякий имеет не только право, но и возможность их оказывать.
В демократических государствах все граждане могут получить должности, но не все пытаются их искать. Не условия кандидатуры ограничивают там часто избирателей, а число и способности кандидатов.
У тех народов, у которых выборное начало распространяется на все, не существует общественной карьеры. Люди попадают на должности, так сказать, случайно и не имеют уверенности в том, что они на ней останутся. Это особенно верно в том случае, когда выборы бывают ежегодно. Из этого следует, что в спокойное время общественные должности представляют мало привлекательного для честолюбия. В Соединенных Штатах по изгибам политики движутся люди, умеренные в своих желаниях. Великие таланты и сильные страсти обычно устраняются от власти, чтобы стремиться к богатству; и часто случается, что человек берется управлять делами государства лишь тогда, когда сознает себя малоспособным руководить собственными делами.
Этим причинам столько же, как и дурному выбору демократии, следует приписать значительное число заурядных людей, занимающих общественные должности. Не знаю, стал ли бы народ в Соединенных Штатах выбирать выдающихся людей, которые бы искали его избрания, но несомненно, что такие люди его не ищут.
О произволе магистратуры[168] при господстве американской демократии
Почему произвол магистратуры бывает больше в неограниченных монархиях и в демократических республиках, чем в ограниченных монархиях. Произвол должностных лиц в Новой Англии
Существует два вида правления, при которых к деятельности магистратуры примешивается много произвола. Это бывает при неограниченном правлении одного лица и при управлении демократии.
Эта одинаковость результатов зависит от почти одинаковых причин.
В деспотических государствах ничье положение не прочно, в том числе и положение лиц, занимающих общественные должности, столь же неверно, как и положение частных лиц. Государь, в руках которого всегда находятся жизнь, имущество, а иногда и честь служащих ему людей, считает, что ему нечего их бояться, и предоставляет им большую свободу действия, будучи уверен, что они никогда не воспользуются ею против него.
В деспотических государствах правитель так ревниво относится к своей власти, что боится даже стеснения, происходящего от его же собственных правил. Ему нравится, когда его агенты действуют почти наугад, потому что тогда он уверен, что у них никогда не проявится направления, не согласного с его желаниями.
В демократиях большинство, имея возможность ежегодно отнимать власть у тех, кому оно ее поручило, так же не опасается, чтобы власть эта была употреблена во зло против него. Будучи вольно каждую минуту сообщить свою волю правящим лицам, оно предпочитает лучше предоставить их собственным силам, чем связывать их неизменными правилами, которые, ограничивая их, ограничивали бы определенным образом и само большинство.
Можно даже заметить, что при господстве демократии произвол чиновников должен быть еще больше, чем в деспотических государствах.
В последних государь может тотчас наказать всякий проступок, но не может предполагать, что все проступки, подлежащие наказанию, будут им замечены. Напротив, в демократиях верховная власть и всемогуща, и находится одновременно всюду. Поэтому мы и видим, что американские должностные лица гораздо свободнее всякого европейского чиновника в том кругу действия, какой начертан для них законом. Часто им только указывается цель, к которой они должны стремиться, а выбор средств предоставляется их усмотрению.
Так, например, в Новой Англии составление списка присяжных вполне доверяется Select-men каждой общины: единственное правило, которое им дается, состоит в том, что они должны выбирать присяжных из граждан, обладающих избирательными правами и пользующихся хорошей репутацией[169].
Во Франции мы сочли бы, что человеческая жизнь и свобода находятся в опасности, если бы доверили какому бы то ни было чиновнику пользование таким серьезным правом.
В Новой Англии эти же самые должностные лица могут вывешивать в питейных домах имена пьяниц и запрещать жителям под страхом штрафа продавать им вино[170].
Подобная цензорская власть возмутила бы народ в самой абсолютной монархии, однако же здесь ей легко подчиняются.
Нигде законом не оставлено больше места произволу, как в демократических республиках, потому что в них он не кажется опасным. Можно даже сказать, что в них должностные лица становятся тем свободнее, чем ниже спускается избирательное право и чем ограниченнее время пребывания их на должности.
От этого так трудно бывает перейти от демократической республики к монархическому правлению. Переставая быть избираемым, чиновник сохраняет права и обычаи избранного должностного лица. В таком случае приходят к деспотизму.
Только в ограниченных монархиях закон, очерчивая круг деятельности общественных должностных лиц, в то же время заботится и о том, чтобы направлять каждый их шаг. Легко указать причину этого факта.
В ограниченных монархиях власть разделена между народом и государем. В интересах того и другого, чтобы положение должностных лиц было устойчиво.
Правитель не желает передавать судьбу чиновников в руки народа, из опасения, чтобы они