Если бы индейские племена, живущие теперь в центре материка, могли в самих себе найти достаточно энергии, чтобы начать цивилизоваться, то, вероятно, они и преуспели бы в этом. Возвысившись тогда над окружающими их варварскими народами, они набирались бы сил и опытности и, когда наконец европейцы появились бы на их границах, были бы в состоянии если не сохранить свою независимость, то по крайней мере заставить признать их права на землю и соединиться с победителями. Но несчастье индейцев состоит в том, что они приходят в соприкосновение с народом самым цивилизованным и, я добавлю, весьма жадным, в то время, когда они сами наполовину еще варвары, и потому, находя в своих учителях повелителей, они приобретают угнетение одновременно с просвещением.
Живя на свободе в лесу, североамериканский индеец был нищим, но не сознавал себя ниже кого бы то ни было, но когда он хочет вступить в общественную иерархию белых, то в ней может занять только последнее место, поскольку, будучи невежествен и беден, он входит в общество, где господствуют знание и богатство. После того, как он жил беспокойной жизнью, полной бедствий и опасностей, но в то же время душевных волнений и величия[225], ему приходится вести существование однообразное, незаметное и униженное. Зарабатывать тяжелым трудом и в бесславии свой насущный хлеб – таков в его глазах единственный результат цивилизации, которую ему так хвалят.
Да и в получении даже этого результата он не всегда уверен.
Когда индейцы начинают подражать своим соседям европейцам и обрабатывать землю, то они тотчас испытывают на себе действие гибельной конкуренции. Белый человек хорошо знает тайны земледелия; индеец неумело принимается за неизвестное ему искусство. Один без большого труда производит обильные жатвы, другой только после тысячи усилий вырывает у земли ее плоды.
Европеец живет среди населения, потребности которого он знает и разделяет с ним.
Дикарь одинок посреди враждебного народа, с нравами, языком и законами которого он не вполне знаком и без которого, однако, он не может обходиться. Только меняясь своими продуктами с белыми, он сумеет приобрести довольство, так как его соплеменники могут оказать ему уже слабую помощь.
Таким образом, когда индеец хочет продать плоды своих трудов, то он не всегда отыщет покупателя, которого европейский земледелец находит легко, и он может лишь с большими издержками производить то, что европеец продает задешево.
Значит, индеец для того лишь избавляется от бедствий, испытываемых варварскими народами, чтобы подвергнуться величайшим бедствиям народов образованных, и встречает почти столько же затруднений, чтобы жить в нашем изобилии, как и посреди своих лесов.
Но привычки бродячей жизни у него еще не уничтожены, традиции не потеряли своего господства, склонность к охоте не угасла. Дикие радости, испытанные им когда-то в глубине лесов, рисуются теперь самыми яркими красками в его взволнованном воображении; перенесенные им лишения кажутся ему, напротив, менее ужасными и встречавшиеся ему опасности не столь значительными. Он чувствует, насколько независимость, которой он пользовался между своими равными, противоположна рабскому положению, занимаемому им в цивилизованном обществе.
С другой стороны, безлюдные места, где он так долго жил свободным, находятся еще близко от него. Несколько часов ходьбы могут ему вернуть их. За поле, наполовину обработанное, из которого он едва с трудом добывает себе пропитание, его соседи, белые, предлагают ему цену, какая ему кажется высокой. Может, эти деньги, которые дают ему европейцы, позволят ему счастливо и спокойно жить вдали от них. Он бросает плуг, снова берет свое оружие и навсегда возвращается в пустыню[226].
О достоверности этой грустной картины можно судить по тому, что происходит у криков и широкеев, о которых я говорил.
Эти индейцы в том немногом, что ими было сделано, проявили такой же природный дар, как и народы Европы в их самых обширных предприятиях, но народам, как и отдельным людям, нужно время, чтобы научиться, каковы бы ни были их способности и усилия.
В то время, как эти дикари старались цивилизоваться, европейцы продолжали охватывать их со всех сторон и стеснять их. В настоящий период обе расы наконец встретились: они соприкасаются. Индеец сделался уже выше своего отца дикаря, но еще значительно ниже своего соседа, белого. С помощью средств и знаний европейцы не замедлили присвоить себе большую часть тех преимуществ, которые могло дать туземцам владение землей; они поселились среди них, захватили или дешево купили землю и разорили их конкуренцией, которую индейцы ни в каком случае не могли выдержать. Изолированные в собственной стране, последние образовали лишь маленькую колонию беспокойных иностранцев среди многочисленного и господствующего народа[227].
В одном из своих посланий к конгрессу Вашингтон говорил: «Мы просвещеннее и сильнее индейских народов, наша честь обязывает нас относиться к ним с добротой и даже с великодушием».
Однако американцы не следовали этой благородной и добродетельной политике.
К жадности колонистов присоединяется обычно тирания правительства. Хотя широкеи и крики жили на занимаемой ими земле раньше прибытия европейцев, американцы часто заключали с ними договоры, как с иностранными нациями, тем не менее штаты, в которых они находятся, не захотели признать их независимыми народами и решили подчинить этих людей, только что вышедших из лесов, своим чиновникам, обычаям и законам[228]. Нищета принудила этих несчастных индейцев идти к цивилизации, притеснения подталкивают их теперь к варварству. Многие из них, бросая их наполовину разделанные поля, снова приучаются к дикой жизни.
Если обратить внимание на тиранические меры, принимаемые законодателями южных штатов, на поведение их губернаторов и решения судов, то легко убедиться, что конечная цель, к которой со всех сторон направляются их усилия, это изгнание индейцев. Американцы данной части Союза с завистью глядят на земли, принадлежащие индейцам[229]; они сознают, что последние еще не совсем отказались от традиции дикой жизни, и хотят довести их до отчаяния и заставить удалиться раньше, чем цивилизация прикрепит их прочно к земле.
Будучи притесняемы отдельными штатами, крики и широкеи обратились к центральному правительству. Последнее не нечувствительно к их бедствиям и искренно желало бы спасти остаток туземцев и обеспечить им беспрепятственное владение землей, которое оно само им гарантировало[230]. Но когда оно хочет привести в исполнение это намерение, то отдельные штаты оказывают ему сильное сопротивление, и тогда оно легко соглашается лучше дать погибнуть нескольким диким племенам, уже наполовину уничтоженным, чем поставить в опасное положение американский союз.
Не будучи в силах защитить индейцев, союзное правительство желало бы по крайней мере облегчить их положение; с этой целью оно предприняло переселение их