Легко предвидеть, что индейцы никогда не захотят цивилизоваться, или если вдруг захотят, то будет уже поздно.
Цивилизация – результат долгой общественной работы, производимой в одном месте и передаваемой от одного другому следующими друг за другом поколениями. Народы, над которыми труднее всего устанавливается господство цивилизации, охотничьи. Пастушеские племена меняют местопребывание, но в своих передвижениях они следуют всегда правильному порядку, постоянно возвращаясь на старые места; местожительство охотников меняется так же, как и местожительство тех животных, каких они преследуют.
Много раз пытались внести в среду индейцев просвещение, сохранив их бродячие нравы. Иезуиты пробовали это в Канаде, пуритане – в Новой Англии[218]. Ни те ни другие не сделали ничего прочного. Цивилизация зарождалась в шалаше и пропадала в лесу. Большая ошибка этих устроителей индейцев состояла в непонимании того, что для цивилизования народа нужно прежде всего достичь, чтобы он прочно поселился на одном месте, а это он может сделать, обрабатывая землю. Значит, прежде всего необходимо сделать из индейцев земледельцев.
Индейцы, однако, не только не обладают этим первым важным условием цивилизации, но им очень трудно его приобрести.
Люди, раз посвятившие себя праздной и полной случайностей жизни охотников, чувствуют почти непреодолимое отвращение к постоянному и правильному труду, необходимому в земледелии. Это можно наблюдать даже среди нашего общества, но это еще гораздо заметнее у народов, у которых охотничьи привычки сделались национальными обычаями.
Независимо от этой общей причины, есть другая не менее важная, встречающаяся лишь у индейцев. Я уже указал на нее и должен, думаю, к ней вернуться.
Североамериканские туземцы смотрят на труд не только как на зло, но и как на бесчестье, так что их гордость почти так же упрямо борется с цивилизацией, как и их леность[219].
Нет столь жалкого индейца, который бы в своем шалаше из коры не имел самого высокого понятия о своем личном достоинстве. Он считает промышленные занятия унизительными, сравнивает земледельца с волом, проводящим борозду, и в каждом нашем искусстве видит только рабский труд. Это не значит, что индеец не имеет понятия о могуществе белых и об обширности их ума, но, удивляясь результатам наших усилий, он презирает средства, которыми мы их достигаем, и, даже чувствуя наше превосходство, он все-таки считает себя выше нас. Охота и война кажутся ему единственными достойными занятиями человека[220].
Таким образом, индеец, окруженный нищетой в лесах, сохраняет те же идеи и мнения, какие имел средневековый дворянин в своем замке, и чтобы достичь полного с ним сходства, ему недостает только сделаться завоевателем. Странное дело! Не между европейцами, населяющими берега Нового Света, а между жителями его лесов можно найти в настоящее время старинные европейские предрассудки.
В этой книге я старался проанализировать влияние, оказываемое, как мне кажется, общественным строем на законы и нравы людей. Я позволю себе добавить по этой теме еще немного.
Когда я замечаю сходство, существующее между политическими учреждениями наших предков, германцев, и бродячих племен Северной Америки, между обычаями, описанными Тацитом, и теми, которые наблюдал, то не могу не думать, что одна и та же причина произвела в двух полушариях одинаковые следствия и что посреди видимого разнообразия дел человеческих возможно найти небольшое число основных фактов, из которых проистекают все другие. Поэтому во всем, что мы называем германскими учреждениями, я склонен видеть только обычаи варваров и в том, что мы зовем феодальными идеями взгляды дикарей.
Но каковы бы ни были пороки и предрассудки, препятствующие североамериканским индейцам сделаться земледельцами, необходимость все же иногда приводит их к этому.
Многие народы юга, между прочими племена широкеев и криков[221], оказались как бы окруженными европейцами, которые, высаживаясь на берегах океана, спускаясь по Огайо и поднимаясь по Миссисипи, сразу появлялись около них. Их не перегоняли с места на место, как северные племена, но сжали в слишком тесных границах, подобно тому, как охотники сначала окружают участок леса, прежде чем сразу всем проникнуть в его середину. Тогда индейцы, поставленные между цивилизацией и смертью, оказались вынужденными постыдно жить своим трудом, подобно белым людям; поэтому они сделались земледельцами и, не оставляя своих привычек и нравов, пожертвовали из них столько, сколько необходимо было для их существования.
Широкеи пошли дальше: они создали себе письменный язык, установили довольно прочную форму правительства, и так как в Новом Свете все идет ускоренным шагом, то они имели уже газету[222], прежде чем у всех их была одежда.
Что чрезвычайно благоприятствовало быстрому развитию у этих индейцев европейских привычек,– это присутствие метисов[223]. Заимствуя просвещение от отца и не отказываясь от диких обычаев своей материнской расы, метис образует естественную связь между цивилизацией и варварством. Всюду, где размножились метисы, дикари постепенно изменяли свой общественный строй и нравы[224].
Успех широкеев доказывает, следовательно, что индейцы имеют способность цивилизоваться, но вовсе не убеждает, что это им удалось.
Эта трудность для индейцев подчиниться цивилизации происходит от общей причины, которой они почти не могут избежать.
Если мы внимательно всмотримся в ход истории, то заметим, что вообще варварские народы постепенно, сами собой, собственными усилиями возвысились до цивилизации.
Напротив, англичане, сохраняя упорную привязанность к мнениям, обычаям и самым мелким привычкам своих предков, остались посреди американских пустынь тем же, чем они были в европейских городах. Поэтому они не хотели общаться с презираемыми ими дикарями и старательно избегали смешения их крови с кровью варваров.
Таким образом, французы не имели никакого полезного влияния на индейцев, а англичане были им всегда чужды.
Если им случалось получать просвещение от чужеземного народа, то они занимали относительно его положение победителей, а не побежденных.
Когда завоеванный народ просвещен, а завоеватель полудикарь, как это было при вторжении северных народов в Римскую империю или монголов в Китай, то высокое значение, которое обеспечивает варвару победа, достаточно для того, чтобы он стоял на уровне цивилизованного человека и сознавал себя равным ему до тех пор, пока не сделается его противником. Один имеет на своей стороне силу, другой – ум; первый дивится знаниям и искусствам побежденных, второй завидует могуществу победителей. Варвары вводят, наконец, образованного человека в свои дворцы, а последний открывает для них свои училища. Но когда тот, кто обладает материальной силой, имеет на своей стороне и умственный перевес, то редко бывает, что побежденный цивилизуется; он уходит или его истребляют.
Таким образом, можно сказать вообще, что варвары с оружием в руках ищут просвещения, но не получают его