Смелые авантюристы проникают в индейские земли: они продвигаются на пятнадцать или двадцать льё за крайнюю границу белых и строят жилище цивилизованного человека посреди варварства. Сделать это им легко: границы владений охотничьего народа не определены точно. Сверх того эти владения принадлежат всему народу и не составляют ничьей личной собственности, а следовательно, личный интерес не охраняет никакой их части.
Тогда несколько европейских семей, занимающих весьма отдаленные пункты, изгоняют диких животных из всего промежуточного пространства, находящегося между ними. Индейцы, жившие до тех пор относительно благополучно, с трудом находят средства существования и возможность добыть необходимые для них предметы мены. Разогнать их дичь все равно для них, как для наших земледельцев сделать бесплодными их поля. Скоро у них не оказывается почти средств существования. Тогда эти несчастные бродят как голодные волки посреди пустых лесов. Инстинктивная любовь к родине привязывает их к месту, где они родились[213] и где теперь находят только нищету и смерть. Наконец они решаются, уходят и, следуя издали за убегающими лосем, бизоном и бобром, предоставляют этим животным выбор для них нового отечества. Таким образом, не европейцы, а голод выгоняют туземцев, – важное различие, не замеченное старинными казуистами и открытое новейшими учеными.
Невозможно представить страшных бедствий, сопровождающих эти насильственные переселения. Уже в тот момент, когда индейцы покидают родину, они истощены и доведены до крайности. Страна, где они хотят обосноваться, занята племенами, завистливо смотрящими на новых пришельцев. Позади их голод, впереди война и всюду нищета. Чтобы избежать стольких врагов, они разделяются. Каждый старается уединиться от других, чтобы украдкой найти средство для поддержания своего существования, и живет подобно осужденному в среде цивилизованного общества. Общественная связь, давно уже ослабленная, разрушается. Для них уже нет отечества, скоро не будет и народа, едва останутся семьи, общее имя теряется, язык забывается, следы общего происхождения исчезают. Народ перестает существовать. Он живет лишь в воспоминании американских антиквариев и известен только некоторым ученым Европы.
Я бы не желал, чтобы читатель подумал, будто сгущаю краски. Я своими глазами видел многие из описанных мной бедствий, наблюдал такие несчастья, которые невозможно вообразить.
В конце 1831 года я находился на левом берегу Миссисипи, в месте, называемом европейцами Мемфис. Пока я там был, туда прибыла многолюдная партия шактавов (французы в Луизиане называют их Chaetas); эти дикари покидали их страну и желали перебраться на правый берег Миссисипи, где они надеялись найти приют, обещанный им американским правительством. Это было в середине зимы, и в тот год холод свирепствовал с необыкновенной силой; снег затвердел на земле, а по реке плыли громадные льдины. Индейцы вели с собой свои семьи, они тащили раненых, больных, новорожденных детей и умирающих стариков. У них не было ни палаток, ни телег, а только провизия и оружие. Я видел, как они садились на судно, чтобы переправиться через великую реку, и это величественное зрелище я никогда не забуду. В собравшейся толпе не слышно было ни рыданий, ни жалоб; они молчали. Их несчастья начались давно, и они чувствовали их непоправимость. Индейцы уже вошли на судно, которое должно было их везти; их собаки оставались еще на берегу; когда они увидели, что люди уезжают совсем, то все они страшно взвыли, бросились в ледяные воды Миссисипи и последовали вплавь за своими хозяевами.
Отнятие у индейцев владений производится часто в наше время правильным и, так сказать, законным образом.
Когда европейское население начинает приближаться к пустыне, занятой диким племенем, то правительство Соединенных Штатов обычно отправляет к нему торжественную делегацию; белые собирают индейцев на большой равнине и, поев и выпив вместе с ними, говорят им: «Что делаете вы в стране ваших отцов? Скоро вам придется выкапывать их кости, чтобы жить там. Чем обитаемая вами страна лучше любой другой? Разве леса, болота и луга есть только там, где вы живете, и разве вы не можете жить иначе, как под своим солнцем? За этими горами, которые вы видите на горизонте, за этим озером, граничащим с запада с вашей землей, находятся обширные страны, где дикие звери живут еще в изобилии. Продайте нам вашу землю и идите, живите счастливо в тех местах». Сказав такую речь, раскладывают перед индейцами огнестрельное оружие, шерстяные одежды, бочонки с водкой, стеклянные ожерелья, оловянные браслеты, серьги и зеркала[214]. Если при виде всех этих богатств они еще не решаются, то им дают понять, что они должны согласиться и что скоро само правительство не в состоянии будет обеспечить им пользование их правами. Что делать? Наполовину убежденные, наполовину по принуждению, индейцы удаляются. Они идут жить в новые пустыни, где белые не оставят их и на десять лет в покое. Таким способом американцы приобретают дешево целые провинции, за которые не могли бы заплатить богатейшие государи Европы[215].
Я рассказал об этих бедствиях и хочу добавить, что мне они кажутся неизлечимыми. Думаю, что индейской расе Северной Америки суждено погибнуть, и не могу не предполагать, что она прекратит свое существование в то время, когда европейцы поселятся на берегах Тихого океана[216].
Североамериканские индейцы имели только два средства спастись: войну или цивилизацию, иными словами, им нужно было или истребить европейцев, или сделаться равными им.
При возникновении колоний индейцы имели бы возможность, соединив свои силы, освободиться от небольшого числа иностранцев, прибывших на берега материка[217]. Несколько раз они пытались это сделать и чуть было не достигли успеха. В настоящее время несоразмерность сил слишком велика, чтобы они могли думать о подобном предприятии. Однако у индейских народов есть умные люди, которые предвидят окончательную участь, предназначенную дикому населению, и стараются соединить все племена в общей ненависти к европейцам. Но усилия их тщетны. Племена, соседние с белыми, слишком ослаблены, чтобы оказать серьезное сопротивление; а другие предаются ребяческой беззаботности о завтрашнем дне, характерной для природы дикаря, и чтобы обратить внимание на опасность, ожидают, чтобы она была налицо; одни не