Я без вас не могу.
Ирина раскладывает пасьянс.
В е р ш и н и н. Что ж? Если не дают чаю, то давайте хоть пофилософствуем.
Т у з е н б а х. Давайте. О чем?
В е р ш и н и н. О чем? Давайте помечтаем... например, о той жизни, какая будет после нас, лет через двести-триста.
Т у з е н б а х. Что ж? После нас будут летать на воздушных шарах, изменятся пиджаки, откроют, быть может, шестое чувство и разовьют его, но жизнь останется все та же, жизнь трудная, полная тайн и счастливая. И через тысячу лет человек будет так же вздыхать: «ах, тяжко жить!» — и вместе с тем точно так же, как теперь, он будет бояться и не хотеть смерти.
В е р ш и н и н (подумав). Как вам сказать? Мне кажется, все на земле должно измениться мало-помалу и уже меняется на наших глазах. Через двести-триста, наконец, тысячу лет, — дело не в сроке, — настанет новая, счастливая жизнь. Участвовать в этой жизни мы не будем, конечно, но мы для нее живем теперь, работаем, ну, страдаем, мы творим ее — и в этом одном цель нашего бытия и, если хотите, наше счастье.
Маша тихо смеется.
Т у з е н б а х. Что вы?
М а ш а. Не знаю. Сегодня весь день смеюсь с утра.
В е р ш и н и н. Я кончил там же, где и вы, в академии я не был; читаю я много, но выбирать книг не умею и читаю, быть может, совсем не то, что нужно, а между тем, чем больше живу, тем больше хочу знать. Мои волосы седеют, я почти старик уже, но знаю мало, ах, как мало! Но все же, мне кажется, самое главное и настоящее я знаю, крепко знаю. И как бы мне хотелось доказать вам, что счастья нет, не должно быть и не будет для нас... Мы должны только работать и работать, а счастье это удел наших далеких потомков.
Пауза.
Не я, то хоть потомки потомков моих.
Ф е д о т и к и Р о д э показываются в зале; они садятся и напевают тихо, наигрывая на гитаре.
Т у з е н б а х. По-вашему, даже не мечтать о счастье! Но если я счастлив!
В е р ш и н и н. Нет.
Т у з е н б а х (всплеснув руками и смеясь). Очевидно, мы не понимаем друг друга. Ну, как мне убедить вас?
Маша тихо смеется.
(Показывая ей палец.) Смейтесь! (Вершинину.) Не то что через двести или триста, но и через миллион лет жизнь останется такою же, как и была; она не меняется, остается постоянною, следуя своим собственным законам, до которых вам нет дела или, по крайней мере, которых вы никогда не узнаете. Перелетные птицы, журавли, например, летят и летят, и какие бы мысли, высокие или малые, ни бродили в их головах, все же будут лететь и не знать, зачем и куда. Они летят и будут лететь, какие бы философы ни завелись среди них; и пускай философствуют, как хотят, лишь бы летели...
М а ш а. Все-таки смысл?
Т у з е н б а х. Смысл... Вот снег идет. Какой смысл?
Пауза.
М а ш а. Мне кажется, человек должен быть верующим или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или же все пустяки, трын-трава.
Пауза.
В е р ш и н и н. Все-таки жалко, что молодость прошла...
М а ш а. У Гоголя сказано: скучно жить на этом свете, господа!
Т у з е н б а х. А я скажу: трудно с вами спорить, господа! Ну вас совсем...
Ч е б у т ы к и н (читая газету). Бальзак венчался в Бердичеве.
Ирина напевает тихо.
Даже запишу себе это в книжку. (Записывает.) Бальзак венчался в Бердичеве. (Читает газету.)
И р и н а (раскладывает пасьянс, задумчиво). Бальзак венчался в Бердичеве.
Т у з е н б а х. Жребий брошен. Вы знаете, Мария Сергеевна, я подаю в отставку.
М а ш а. Слышала. И ничего я не вижу в этом хорошего. Не люблю я штатских.
Т у з е н б а х. Все равно... (Встает.) Я не красив, какой я военный? Ну, да все равно, впрочем... Буду работать. Хоть один день в моей жизни поработать так, чтобы прийти вечером домой, в утомлении повалиться в постель и уснуть тотчас же. (Уходя в залу.) Рабочие, должно быть, спят крепко!
Ф е д о т и к (Ирине). Сейчас на Московской у Пыжикова купил для вас цветных карандашей. И вот этот ножичек...
И р и н а. Вы привыкли обращаться со мной, как с маленькой, но ведь я уже выросла... (Берет карандаши и ножичек, радостно.) Какая прелесть!
Ф е д о т и к. А для себя я купил ножик... вот поглядите... нож, еще другой нож, третий, это в ушах ковырять, это ножнички, это ногти чистить...
Р о д э (громко). Доктор, сколько вам лет?
Ч е б у т ы к и н. Мне? Тридцать два.
Смех.
Ф е д о т и к. Я сейчас покажу вам другой пасьянс... (Раскладывает пасьянс.)
Подают самовар; Анфиса около самовара; немного погодя приходит Н а т а ш а и тоже суетится около стола; приходит С о л е н ы й и, поздоровавшись, садится за стол.
В е р ш и н и н. Однако, какой ветер!
М а ш а. Да. Надоела зима. Я уже и забыла, какое лето.
И р и н а. Выйдет пасьянс, я вижу. Будем в Москве.
Ф е д о т и к. Нет, не выйдет. Видите, осьмерка легла на двойку пик. (Смеется.) Значит, вы не будете в Москве.
Ч е б у т ы к и н (читает газету). Цицикар. Здесь свирепствует оспа.
А н ф и с а (подходя к Маше). Маша, чай кушать, матушка. (Вершинину.) Пожалуйте, ваше высокоблагородие... простите, батюшка, забыла