М а ш а. Принеси сюда, няня. Туда не пойду.
И р и н а. Няня!
А н ф и с а. Иду-у!
Н а т а ш а (Соленому). Грудные дети прекрасно понимают. «Здравствуй, говорю, Бобик. Здравствуй, милый!» Он взглянул на меня как-то особенно. Вы думаете, во мне говорит только мать, но нет, нет, уверяю вас! Это необыкновенный ребенок.
С о л е н ы й. Если бы этот ребенок был мой, то я изжарил бы его на сковородке и съел бы. (Идет со стаканом в гостиную и садится в угол.)
Н а т а ш а (закрыв лицо руками). Грубый, невоспитанный человек!
М а ш а. Счастлив тот, кто не замечает, лето теперь или зима. Мне кажется, если бы я была в Москве, то относилась бы равнодушно к погоде...
В е р ш и н и н. На днях я читал дневник одного французского министра, писанный в тюрьме. Министр был осужден за Панаму. С каким упоением, восторгом упоминает он о птицах, которых видит в тюремном окне и которых не замечал раньше, когда был министром. Теперь, конечно, когда он выпущен на свободу, он уже по-прежнему не замечает птиц. Так же и вы не будете замечать Москвы, когда будете жить в ней. Счастья у нас нет и не бывает, мы только желаем его.
Т у з е н б а х (берет со стола коробку). Где же конфекты?
И р и н а. Соленый съел.
Т у з е н б а х. Все?
А н ф и с а (подавая чай). Вам письмо, батюшка.
В е р ш и н и н. Мне? (Берет письмо.) От дочери. (Читает.) Да, конечно... Я, извините, Мария Сергеевна, уйду потихоньку. Чаю не буду пить. (Встает взволнованный.) Вечно эти истории...
М а ш а. Что такое? Не секрет?
В е р ш и н и н (тихо). Жена опять отравилась. Надо идти. Я пройду незаметно. Ужасно неприятно все это. (Целует Маше руку.) Милая моя, славная, хорошая женщина... Я здесь пройду потихоньку... (Уходит.)
А н ф и с а. Куда же он? А я чай подала... Экой какой.
М а ш а (рассердившись). Отстань! Пристаешь тут, покоя от тебя нет... (Идет с чашкой к столу.) Надоела ты мне, старая!
А н ф и с а. Что ж ты обижаешься? Милая!
Г о л о с А н д р е я. Анфиса!
А н ф и с а (дразнит). Анфиса! Сидит там... (Уходит.)
М а ш а (в зале у стола, сердито). Дайте же мне сесть! (Мешает на столе карты.) Расселись тут с картами. Пейте чай!
И р и н а. Ты, Машка, злая.
М а ш а. Раз я злая, не говорите со мной. Не трогайте меня!
Ч е б у т ы к и н (смеясь). Не трогайте ее, не трогайте...
М а ш а. Вам шестьдесят лет, а вы, как мальчишка, всегда городите черт знает что.
Н а т а ш а (вздыхает). Милая Маша, к чему употреблять в разговоре такие выражения? При твоей прекрасной наружности в приличном светском обществе ты, я тебе прямо скажу, была бы просто очаровательна, если бы не эти твои слова. Je vous prie, pardonnez moi, Marie, mais vous avez des manières un peu grossières[9].
Т у з е н б а х (сдерживая смех). Дайте мне... дайте мне... Там, кажется, коньяк...
Н а т а ш а. Il parait, que mon Бобик déjà ne dort pas[10], проснулся. Он у меня сегодня нездоров. Я пойду к нему, простите... (Уходит.)
И р и н а. А куда ушел Александр Игнатьич?
М а ш а. Домой. У него опять с женой что-то необычайное.
Т у з е н б а х (идет к Соленому, в руках графинчик с коньяком). Все вы сидите один, о чем-то думаете — и не поймешь, о чем. Ну, давайте мириться. Давайте выпьем коньяку.
Пьют.
Сегодня мне придется играть на пианино всю ночь, вероятно, играть всякий вздор... Куда ни шло!
С о л е н ы й. Почему мириться? Я с вами не ссорился.
Т у з е н б а х. Всегда вы возбуждаете такое чувство, как будто между нами что-то произошло. У вас характер странный, надо сознаться.
С о л е н ы й (декламируя). Я странен, не странен кто ж! Не сердись, Алеко!
Т у з е н б а х. И при чем тут Алеко...
Пауза.
С о л е н ы й. Когда я вдвоем с кем-нибудь, то ничего, я как все, но в обществе я уныл, застенчив и... говорю всякий вздор. Но все-таки я честнее и благороднее очень, очень многих. И могу это доказать.
Т у з е н б а х. Я часто сержусь на вас, вы постоянно придираетесь ко мне, когда мы бываем в обществе, но все же вы мне симпатичны почему-то. Куда ни шло, напьюсь сегодня. Выпьем!
С о л е н ы й. Выпьем.
Пьют.
Я против вас, барон, никогда ничего не имел. Но у меня характер Лермонтова. (Тихо.) Я даже немножко похож на Лермонтова... как говорят... (Достает из кармана флакон с духами и льет на руки.)
Т у з е н б а х. Подаю в отставку. Баста! Пять лет все раздумывал и, наконец, решил. Буду работать.
С о л е н ы й (декламируя). Не сердись, Алеко... Забудь, забудь мечтания свои...
Пока они говорят, А н д р е й входит с книгой тихо и садится у свечи.
Т у з е н б а х. Буду работать.
Ч е б у т ы к и н (идя в гостиную с Ириной). И угощение было тоже настоящее кавказское: суп с луком, а на жаркое — чехартма, мясное.
С о л е н ы й. Черемша вовсе не мясо, а растение вроде нашего лука.
Ч е б у т ы к и н. Нет-с, ангел мой. Чехартма не лук, а жаркое из баранины.
С о л е н ы й. А я вам говорю, черемша — лук.
Ч е б у т ы к и н. А я вам говорю, чехартма — баранина.
С о л е н ы й. А я вам