В е р ш и н и н. Мне пить хочется. Я бы выпил чаю.
М а ш а (взглянув на часы). Скоро дадут. Меня выдали замуж, когда мне было восемнадцать лет, и я своего мужа боялась, потому что он был учителем, а я тогда едва кончила курс. Он казался мне тогда ужасно ученым, умным и важным. А теперь уж не то, к сожалению.
В е р ш и н и н. Так... да.
М а ш а. Про мужа я не говорю, к нему я привыкла, но между штатскими вообще так много людей грубых, не любезных, не воспитанных. Меня волнует, оскорбляет грубость, я страдаю, когда вижу, что человек недостаточно тонок, недостаточно мягок, любезен. Когда мне случается быть среди учителей, товарищей мужа, то я просто страдаю.
В е р ш и н и н. Да-с... Но мне кажется, все равно, что штатский, что военный, одинаково неинтересно, по крайней мере, в этом городе. Все равно! Если послушать здешнего интеллигента, штатского или военного, то с женой он замучился, с домом замучился, с имением замучился, с лошадьми замучился... Русскому человеку в высшей степени свойственен возвышенный образ мыслей, но скажите, почему в жизни он хватает так невысоко? Почему?
М а ш а. Почему?
В е р ш и н и н. Почему он с детьми замучился, с женой замучился? А почему жена и дети с ним замучились?
М а ш а. Вы сегодня немножко не в духе.
В е р ш и н и н. Может быть. Я сегодня не обедал, ничего не ел с утра. У меня дочь больна немножко, а когда болеют мои девочки, то мною овладевает тревога, меня мучает совесть за то, что у них такая мать. О, если бы вы видели ее сегодня! Что за ничтожество! Мы начали браниться с семи часов утра, а в девять я хлопнул дверью и ушел.
Пауза.
Я никогда не говорю об этом, и странно, жалуюсь только вам одной. (Целует руку.) Не сердитесь на меня. Кроме вас одной, у меня нет никого, никого...
Пауза.
М а ш а. Какой шум в печке. У нас незадолго до смерти отца гудело в трубе. Вот точно так.
В е р ш и н и н. Вы с предрассудками?
М а ш а. Да.
В е р ш и н и н. Странно это. (Целует руку.) Вы великолепная, чудная женщина. Великолепная, чудная! Здесь темно, но я вижу блеск ваших глаз.
М а ш а (садится на другой стул). Здесь светлей...
В е р ш и н и н. Я люблю, люблю, люблю... Люблю ваши глаза, ваши движения, которые мне снятся... Великолепная, чудная женщина!
М а ш а (тихо смеясь). Когда вы говорите со мной так, то я почему-то смеюсь, хотя мне страшно. Не повторяйте, прошу вас... (Вполголоса.) А впрочем, говорите, мне все равно... (Закрывает лицо руками.) Мне все равно. Сюда идут, говорите о чем-нибудь другом...
И р и н а и Т у з е н б а х входят через залу.
Т у з е н б а х. У меня тройная фамилия. Меня зовут барон Тузенбах-Кроне-Альтшауер, но я русский, православный, как вы. Немецкого у меня осталось мало, разве только терпеливость, упрямство, с каким я надоедаю вам. Я провожаю вас каждый вечер.
И р и н а. Как я устала!
Т у з е н б а х. И каждый вечер буду приходить на телеграф и провожать вас домой, буду десять–двадцать лет, пока вы не прогоните... (Увидев Машу и Вершинина, радостно.) Это вы? Здравствуйте.
И р и н а. Вот я и дома, наконец. (Маше.) Сейчас приходит одна дама, телеграфирует своему брату в Саратов, что у ней сегодня сын умер, и никак не может вспомнить адреса. Так и послала без адреса, просто в Саратов. Плачет. И я ей нагрубила ни с того ни с сего. «Мне, говорю, некогда». Так глупо вышло. Сегодня у нас ряженые?
М а ш а. Да.
И р и н а (садится в кресло). Отдохнуть. Устала.
Т у з е н б а х (с улыбкой). Когда вы приходите с должности, то кажетесь такой маленькой, несчастненькой...
Пауза.
И р и н а. Устала. Нет, не люблю я телеграфа, не люблю.
М а ш а. Ты похудела... (Насвистывает.) И помолодела, и на мальчишку стала похожа лицом.
Т у з е н б а х. Это от прически.
И р и н а. Надо поискать другую должность, а эта не по мне. Чего я так хотела, о чем мечтала, того-то в ней именно и нет. Труд без поэзии, без мыслей...
Стук в пол.
Доктор стучит. (Тузенбаху.) Милый, постучите. Я не могу... устала...
Тузенбах стучит в пол.
Сейчас придет. Надо бы принять какие-нибудь меры. Вчера доктор и наш Андрей были в клубе и опять проигрались. Говорят, Андрей двести рублей проиграл.
М а ш а (равнодушно). Что ж теперь делать!
И р и н а. Две недели назад проиграл, в декабре проиграл. Скорее бы все проиграл, быть может, уехали бы из этого города. Господи боже мой, мне Москва снится каждую ночь, я совсем как помешанная. (Смеется.) Мы переезжаем туда в июне, а до июня осталось еще... февраль, март, апрель, май... почти полгода!
М а ш а. Надо только, чтобы Наташа не узнала как-нибудь о проигрыше.
И р и н а. Ей, я думаю, все равно.
Ч е б у т ы к и н, только что вставший с постели, — он отдыхал после обеда, — входит в залу и причесывает бороду, потом садится там за стол и вынимает из кармана газету.
М а ш а. Вот пришел... Он заплатил за квартиру?
И р и н а (смеется). Нет. За восемь месяцев ни копеечки. Очевидно, забыл.
М а ш а (смеется). Как он важно сидит!
Все смеются; пауза.
И р и н а. Что вы молчите, Александр Игнатьич?
В е р ш и н и н. Не знаю. Чаю хочется. Полжизни за стакан чаю! С утра ничего не ел...
Ч е б у т ы к и н. Ирина Сергеевна!
И р и н а. Что вам?
Ч е б у т ы к и н. Пожалуйте сюда. Venez ici.