И снова — снег, следы, пустота. Ни марева, ни намёка. Я даже не остановился надолго. Развернулся и пошёл обратно, но уже не к подвалу.
Я стал вспоминать как тут было «при жизни», и первым делом вспомнил про больницу. Большая, два корпуса — детский и взрослый. Наверняка обрушилась, иначе бы я её уже увидел, но всё равно, даже в руинах могло остаться что-нибудь интересное.
Маршрут выстроился в голове сам: по бывшему проспекту до перекрёстка, потом налево, вверх по пологому склону. Дорога, которую я когда-то проезжал за пару минут на машине, теперь представляла собой полосу препятствий из завалов и сугробов. Но в новых унтах это казалось уже не таким уж страшным предприятием. Я двинулся в путь, оставив позади и свой убогий кров, и бесплодную площадку портала. Больница была конкретной, осязаемой целью. И пока я шёл к ней, я хотя бы не стоял на месте.
Совсем скоро сквозь частокол руин и заснеженных бугров начали проступать знакомые очертания. Два корпуса больницы, некогда белые и строгие, теперь представляли собой груды битого бетона, из которых торчали скрюченные арматурные рёбра. Один — детский — почти сравнялся с землёй, накрывшись массивной плитой перекрытия, как саваном. Второй, взрослый, ещё угадывался в силуэте, но его центральная часть провалилась внутрь, образуя глубокую, засыпанную снегом воронку. От комплекса веяло такой же безнадёгой, как и от всего вокруг.
Но чуть в стороне, за руинами, стояло отдельное двухэтажное строение. Оно тоже было повреждено — выбиты стёкла, обвалился угол крыши, но в целом держалось. Станция скорой помощи. Помню, как привозил сюда соседа с приступом. Всплыло в памяти яркое пятно: зелёная стена, крашенные стулья в коридоре, запах хлорки и лекарств.
Теперь этот запах сменился на смрад гари, плесени и старого снега. Входная дверь висела на одной петле. Я вошёл внутрь.
Первое, что бросилось в глаза — следы огня. Он бушевал здесь, но не везде. В приёмной и части коридора стены были покрыты чёрными подпалинами и сажей, полы усыпаны пеплом и обгоревшими обломками мебели. Дальше, видимо, огонь не добрался — там царил беспорядок другого рода: всё было перевёрнуто, завалено штукатуркой, занесено пеплом, который потом смёрзся со снегом, надуваемым через выбитые окна.
Я начал методично обходить кабинет за кабинетом, занимаясь чем-то напоминающим археологические раскопки на помойке. В первом кабинете, судя по уцелевшей табличке — завхоза, среди опрокинутых шкафов и рассыпавшихся бумаг, в ящике стола, нашёл ножницы. Крепкие, хирургические, чуть тронутые ржавчиной. Положил в карман. Рядом валялись несколько лезвий от канцелярского ножа, рассыпавшихся из картонной коробки. Сгрёб их в кучку, завернул в обрывок бумаги — пригодятся. И тут же, под грудой обгоревших папок, блеснул пластик. Зажигалка. Обычная, газовая, прозрачная, с колесиком. Потряс — внутри булькало. Я щёлкнул. С третьей попытки вырвался жёлтый, прыгающий язычок пламени. Ценная находка. Теперь можно экономить спички.
Следующий кабинет, похожий на процедурную, оказался менее разграбленным. Видимо, сюда не успели добраться ни огонь, ни мародёры. На полке, заваленной пустыми коробками и пузырьками, стояла картонная пачка. Ампулы с глюкозой. Десять штук, по 40%. Стекло было покрыто пылью, но целое. Я осторожно протёр одну. Прозрачная жидкость. Аккуратно упаковал пачку в рюкзак.
И тут взгляд упал на предмет, лежащий под разбитым стулом. Часы-будильник. Старые, советские, в коричневом металлическом корпусе, с двумя колокольчиками сверху и большим циферблатом. Поднял их, стер пыль. Заводная головка сзади. Я попробовал её повернуть. Поддалась туго, с сухим поскрипыванием. Сделал несколько оборотов — и внутри что-то ожило, затикало. Тик-так. Тик-так. Наверное первый раз за всё проведённое здесь время у меня вырвалось некое подобие улыбки. Я радовался что в этом застывшем мире, у меня появился механический свидетель течения времени. Я поставил будильник на стол. Звонкий, размеренный стук наполнил мёртвую тишину кабинета, звуча почти кощунственно громко.
Замерев на несколько секунд, я слушал этот звук. Неожиданно в горле встал ком. Я резко отвернулся, сунул часы в рюкзак, поверх ампул. Тиканье стало приглушённым, но всё ещё слышным.
Больше в этом крыле ничего ценного не было. Я выглянул в окно, выходящее на руины главного корпуса. Вроде недолго и бродил, но свет, и без того тусклый, начал густеть, предупреждая о том что приближается вечер.
С последними проблесками серого дня я выбрался из станции скорой и быстрым шагом, почти бегом, двинулся обратно к своему подвалу. Топот моих унтов по снегу и тихое, назойливое тиканье за спиной были единственными звуками, сопровождавшими меня в этом безвременье.
Глава 26
До подвала добрался уже в полной темноте. Пока бродил по больнице, серый, бессолнечный день незаметно угас, перетёк в вечер, а вечер — в глухую, плотную ночь, какая бывает только под этим вечным, тяжёлым одеялом туч. Луны не было видно, звёзд тоже — просто чернота, обступившая со всех сторон.
Шёл почти на ощупь, ориентируясь на память ног, и только когда нырнул в пролом, позволил себе выдохнуть.
Внутри было черно и холодно, как в могиле. Покопавшись в рюкзаке, нашарил зажигалку. Щёлкнул. Жёлтый язычок пламени вырвал из темноты знакомые очертания: матрас, куча дров, пустая кастрюля. Собрал щепу, газету.
Костер разгорался неохотно, пришлось подкладывать тонкие дощечки, раздувать, ждать, пока пламя наберёт силу. Наконец огонь загудел увереннее, отгоняя тьму и возвращая в этот бетонный мешок подобие жизни.
Поставил снег греться. Пока вода закипала, разложил трофеи. Ножницы, лезвия, зажигалку, ампулы. Часы достал отдельно, поставил на выступ стены, рядом с матрасом. Они всё так же ровно отсчитывали секунды. Тик-так. Тик-так. Стрелки показывали четверть третьего, перевел на двенадцать, так чтобы удобнее было отсчитывать.
Вода закипела. Я бросил в кружку крошечный кусочек мёда, залил кипятком, размешал ложкой. Сладкое тепло разлилось по груди, опустилось в желудок. Глюкозу решил не трогать — приберечь на крайний случай, когда мёд кончится.
Выпив свое варево, лёг, подложив руку под голову, и уставился на пляшущие тени на потолке. Тиканье часов вплеталось в потрескивание дров, создавая странный, почти убаюкивающий ритм. Спать. Надо спать. Завтра снова к порталу. Потом, может, ещё куда-нибудь схожу.
Спал чутко, как зверь в норе. Каждые полчаса-час вставал на автомате, почти не просыпаясь, подкидывал в огонь очередную доску. Тело само знало, когда холод начинал подбираться слишком близко. Рука нашаривала дрова, отправляла их в пламя, и я снова проваливался в темноту без сновидений.
В какой-то момент —