Прислушался.
Костер почти погас, только редкие угли тлели в пепле, отбрасывая слабый, пульсирующий отсвет. Часы на стене продолжали свой монотонный отсчёт. Тик-так. Тик-так. И сквозь этот ровный ритм — что-то ещё.
Я замер, стараясь дышать бесшумно. Звук шёл снаружи, сверху. Не вой ветра и не скрип снега под его порывами. Что-то другое. Более тяжёлое. Ритмичное. Шаги? Несколько пар, осторожные, но не крадущиеся. Или просто настолько плотный, слежавшийся снег, который проминается под весом…
Я сел на матрасе, стараясь не шуметь. Натянул унты, не затягивая ремешки, чтобы не тратить время. Зажигалку — в карман. Нож — за пояс. Газовый ключ, тяжёлый и надёжный, взял в правую руку. Часы на стене громко тикали, сунул их под спальник, надеясь приглушить тиканье.
Шум повторился. Ближе.
Я поднялся и, ступая на одних носках, стараясь не производить ни звука, двинулся к выходу. С каждым шагом сердце отбивало свой собственный, ускоряющийся ритм, перекрывающий и часы, и потрескивание углей.
У пролома замер, прижавшись спиной к холодной бетонной стене. Выглянул.
Снаружи начинался рассвет. Серый, бессолнечный, такой же, как все предыдущие в этом мире. Тьма не рассеялась — она просто сменила плотность, стала прозрачнее, из чёрной превратилась в густо-сизую, а потом, постепенно, в привычный плоский, ровный свет, льющийся с низкого, тяжёлого неба.
И в этом свете, метрах в пятидесяти от входа в подвал, стояли люди.
Дикари. Трое. Те же яркие, нелепые лоскуты одежды, те же длинные копья, те же безликие, пустые лица, обращённые в сторону руин. Они не двигались. Просто стояли, всматриваясь куда-то вдаль, словно прислушиваясь к чему-то, слышному только им.
А потом один, тот, что в центре, медленно, с механической плавностью, повернул голову и уставился прямо на пролом, за которым стоял я.
Я вжался в холодный бетон, стараясь слиться с ним, стать тенью. Дикарь смотрел прямо на меня, но или не видел, или ему было всё равно.
Секунда, другая. Потом он так же медленно, плавно, повернул голову обратно. Все трое постояли ещё немного, молчаливые, неподвижные, словно статуи, забытые в этом ледяном безмолвии. Ветер трепал яркие лоскуты их одежды — розовые, жёлтые, ядовито-зелёные пятна на сером фоне руин.
Затем, без всякого видимого сигнала, они развернулись и двинулись прочь. Не оглядываясь. Не ускоряя шага. Просто пошли, переставляя ноги с той же механической, бездумной плавностью.
Я выдохнул. Выждал минуту, другую. Потом бесшумно, крадучись, выбрался из пролома и двинулся следом.
Дистанцию держал максимальную — метров семьдесят, не меньше. Здесь, на открытом пространстве, любой звук разносится далеко, а снег, даже слежавшийся, выдаёт шаги. Но унты работали отлично, а ветер дул в мою сторону — запах, если они вообще полагались на запах, относило от них.
Они шли уверенно, без колебаний. Ни разу не остановились, не оглянулись. Тропа, протоптанная их предыдущими визитами, угадывалась даже под свежей позёмкой. Курс держали на восток, туда, где среди руин темнел остов автосервиса. Значит, не всё выгребли, что-то ещё осталось.
Так и вышло. Дикари подошли к пролому в стене, и один, тот, что покрупнее, нырнул внутрь. Двое остались снаружи, безучастно глядя по сторонам. Я залёг за грудой битого кирпича, стараясь дышать через раз, чтобы пар изо рта не выдал.
Минута. Две. Три. Внутри заскрежетало, заскрипело — волокли что-то тяжёлое по бетонному полу. Наконец из пролома показался дикарь. Он тащил капот. Ржавый, помятый, с вырванными петлями. За ним следом выволокли покрышку — большую, грузовую, с дырой в боку.
Я подождал, думал будет еще что-нибудь, но нет, только этот хлам.
Не задерживаясь, они подняли добычу, распределили — двое потащили капот, один надел на себя покрышку, и двинулись обратно.
Я крался за ними, забыв и про холод, и про усталость. Всё внимание — на пёстрые спины, маячившие впереди. Шли они медленно, груз был тяжёлым, но ни разу не остановились передохнуть, не переложили ношу. Словно не чувствовали веса. Или чувствовали, но это было неважно.
Знакомый пустырь. Знакомая площадка утоптанного снега. И над ней марево. Чуть заметная рябь воздуха, как над раскалённым асфальтом. Прозрачное, почти незаметное, если не знать, куда смотреть. Но я знал.
Дикари, не замедляясь, вошли в него. Капот исчез первым — просто растворился, перерезанный ровной, невидимой линией. Покрышка следом.
Я рванул.
Унты взметнули снег, ноги понесли быстрее, чем за всё время в этом мире. Сорок метров. Тридцать. Двадцать. Десять. Марево всё ещё висело, чуть подрагивая, словно колеблясь — закрываться или подождать.
Пять метров. Я прыгнул, вытянув вперёд руку с газовым ключом, будто это могло помочь удержаться на пороге, и…
И приземлился на утрамбованный снег.
Марево исчезло. Беззвучно, без следа. Просто раз — и нет.
Не веря себе, я поднялся, покрутился вокруг на что-то еще надеясь, но нет, портала не было. Сзади, вдалеке, чернел пролом моего подвала. Впереди — только снег, руины и низкое, давящее небо.
Я выждал еще какое-то время, надеясь на чудо. Потом развернулся и медленно, ссутулившись, побрёл обратно.
Делать было нечего, только ждать, надеясь что они вернутся. Хлама в автосервисе много, таскать не перетаскать.
Костёр окончательно погас, я разжёг его снова. Достал часы, поставил их обратно на выступ.
Сидел я долго. Огонь лизал дрова, часы тикали, мысли в голове пытались собраться во что-то осмысленное.
У них нет расписания, нет чётких интервалов. Они приходят, когда хотят, или когда им нужно. Или когда срабатывает какой-то их механизм, неведомый мне. Ждать у портала сутками — глупость. Но и сидеть в подвале, пока они шлёпают туда-сюда мимо меня — ещё большая глупость.
Выход один. Надо перебраться в автосервис.
Я посмотрел на своё хозяйство. Матрас, спальник, кастрюля, кружка, ложка, банка с мёдом. Ампулы с глюкозой. Ножницы, лезвия, зажигалка, спички. Канистра с бензином, газовый ключ, нож. Приёмник. Часы.
Не так уж и много. За один раз унести можно.
Собирался я методично, без суеты. Спальник скатал и приторочил к рюкзаку ремнями. Ампулы завернул в тряпку и засунул поглубже, чтоб не разбились. Мёд в рюкзак, часы — поверх всего, чтоб слышать тиканье. Канистру взял в левую руку, ключ — в правую. Матрас решил пока не брать, потом притащу.
В последний раз оглядел подвал — чёрные стены, пепел у камней. Место дало мне кров и тепло. Я кивнул ему, как живому, и вышел. Серый свет над головой