Наблюдая за этой безмолвной пантомимой, я чувствовал, как остатки дурмана окончательно отступают. Видимо мой мутировавший организм нашёл в себе ресурсы бороться с их зельем. Освобожденный от сетей, я лежал, стараясь дышать ровно, и мысленно чертил карту: от этого места до края леса — тридцать шагов, потом вправо метров сто, там можно спрятаться на время «ночи». Темнота будет абсолютной, это риск, но и шанс.
Но их планы оказались иными. Мужчины, сидевшие у огня, встали почти одновременно, и как по незримому сигналу направились ко мне. Я зажмурился, изображая полную невменяемость, стараясь «обмякнуть» когда меня схватили за плечи и лодыжки, подняли с земли. Не грубо, но и не бережно — с той же безразличной эффективностью, с какой тащили ржавый бак. Меня уложили на что-то жёстко и понесли.
Я смотрел сквозь щель век. Над головой проплывало серое, безликое небо болотного мира, затем сомкнулись скелеты мёртвых деревьев. Они шли быстро и молча, их дыхание было почти неслышным. Мы двигались вверх, по едва заметному подъёму. Я пытался запомнить путь: вот кривое дерево, похожее на арку, вот камень с белым лишайником в виде глаза… но ландшафт был однообразно-унылым, и вскоре я потерял ориентацию. Время в этом мире текло иначе, но я ощущал, что идём мы долго.
Наконец, они остановились. Меня опустили на землю. Я приоткрыл глаза чуть шире. Мы были на небольшой, абсолютно голой площадке. И в центре её был круг выложенный из камней. Тёмных, отполированных валунов, каждый размером с баранью голову. Место было неестественным, очищенным от грязи, мха и даже той вездесущей чёрной воды.
Меня внесли внутрь круга и положили в самый центр, на сырую глину. Затем мужчины вышли за пределы камней и встали вокруг. Никто не смотрел на меня. Они уставились в пустоту перед собой, и из их глоток вырвался низкий, монотонный вой, лишённый мелодии, почти механический, как гудение трансформатора. Он нарастал и спадал, сливаясь в один пульсирующий, давящий гул.
В какой-то момент вой прекратился так же внезапно, как и начался. Дикари, не глядя друг на друга, развернулись и шагнули в колышущуюся серую пелену на краю круга. Один за другим. Они растворялись в ней беззвучно, будто тая. Последний исчез.
Я ждал. Минуту. Две. Может больше. Потом поднялся, и ежась, — а здесь вдруг стало холодно, подошёл к тому месту, где они исчезли. Марево висело, неподвижное теперь, словно застывшая рябь на воде. Сквозь него проступали смутные тени чего-то высокого и прямого.
Сомнений не было, они открыли очередной портал. Не раздумывая больше, я шагнул вперёд. Воздух ударил в лёгкие — сухой, разреженный, холодный и воняющий застаревшей гарью. Я поднял голову, отплёвываясь от пепла. Света не было. Вернее, он был, но это был свет неживой: тусклое, зеленовато-серое сияние, лившееся с низкого, сплошного потока свинцовых туч. Снежная крупа секла лицо.
А вокруг руины. Бесконечные, укутанные в саван из снега и пепла. Обломки бетонных коробок, скелеты заводских цехов, груды кирпича, из которых торчали чёрные, рваные арматурные рёбра. Всё было тихо, мёртво и неподвижно. Ветер гудел в этом каменном лесу, завывая в пустых глазницах окон.
И тогда я увидел это. Часть обвалившейся стены, почти скрытая сугробом. На ней, несмотря на трещины и сколы, угадывался фрагмент гигантской рекламы. Потускневшие, выцветшие буквы. Знакомый, идиотски жизнерадостный слоган о чём-то вроде «вкуса настоящего лета». А ниже — массивная металлическая рама, в которой когда-то было стекло. Я видел эту рекламу и эту раму сотни раз на въезде в город со стороны трассы.
Это был город, рядом с которой находилась наша станица.
Замерев на какое-то время от неожиданности открытия, я обернулся, посмотрев на мерцающее марево позади, и плотнее закутавшись в куртку, побрёл вглубь города, или того, что от него осталось. Идти было тяжело. Ноги проваливались в снежно-пепловую массу, под ней хрустело и скрипело битое стекло, обломки кирпичей. Руины вставали из серой мглы, как декорации к апокалипсису. Вот скелет пятиэтажки — от неё остался только рваный бетонный торец с зияющими дырами квартир, из которых свисали сосульки, похожие на сталактиты в пещере. Рядом — оплавленный остов машины, вмёрзший в лёд.
И я начал узнавать. Вот этот длинный, низкий бункер с вывернутыми стальными дверями — это был универсам «Восток». Теперь от него осталась лишь половина коробки, заполненная спекшимся мусором и льдом.
Я свернул на то, что когда-то было проспектом. Теперь это была аллея смерти, обставленная по бокам грудами битого бетона, среди которых торчали ржавые остова автомобилей, намертво вмёрзшие в лед. Ветер гулял по этому коридору, завывая в пустотах и принося с собой запах старой, пропитавшей всё гари. Я шёл мимо, и в памяти всплывали другие картины: летний вечер, тот же проспект, заполненный людьми, гудками машин, запахом асфальта и пыли. Теперь — только вой и хруст пепла под ногами.
И школа. Моя школа. Её я узнал не сразу. От трёхэтажного здания осталась лишь часть первого этажа с полуобвалившейся стеной. Кирпичная коробка, пустая и тёмная, заваленная снегом. Я остановился напротив, и сквозь рёв ветра мне вдруг послышался далёкий, призрачный звонок на урок. Смех на перемене. Я стоял, смотря на эту могилу своего детства, и чувствовал, как холод проникает уже не в тело, а куда-то глубже, в самое нутро, вымораживая последние островки чего-то живого внутри.
Именно тогда я впервые отчётливо почувствовал «Это». Помимо леденящего холода, в теле начало разливаться странное, внутреннее тепло. Очень непривычное, словно где-то в глубине тканей включились крошечные, невидимые грелки. Во рту появился стойкий, противный металлический привкус, как будто я грыз ржавый гвоздь. Он не смывался, а лишь усиливался с каждым вдохом ледяного воздуха. Голова, сначала ясная от адреналина, начала слегка пульсировать в висках — глухой, давящей тяжестью, как перед сильной грозой. И глаза — они начали слезиться на ветру, но слёзы были не просто солёными, они щипали, будто в них попала едкая пыль. Я знал эти признаки. Первичные симптомы