И среди этого инопланетного марша — он.
Ванька.
Он мчался на своём «Цундаппе» прямо между гусениц чудовищных танков. Мотоцикл был цел, но двигался неестественно, словно скользил, не касаясь земли. Ванька сидел за рулём, одетый в какое-то рванье, лицо его было бледным, напряжённым, глаза широко распахнуты от ужаса. Он оглядывался, его рот был открыт в крике, но крика не было, только рёв моторов, лязг гусениц, и давящий, низкочастотный гул.
Я пытался закричать, побежать к нему, но ноги не слушались. Я мог только смотреть, как он несётся, петляя, всё дальше и дальше, вглубь этого кошмарного строя. Один из танков, самый огромный, начал медленно разворачивать башню, и длинный, тёмный ствол нацелился не на врага, а на маленькую фигурку на мотоцикле.
«Нет!» — хрипло вырвалось у меня, но звук потерялся в общем гуле. Я рванулся вперёд, и в этот момент мир перекосился. Танки, солдаты, Ванька — всё поплыло, растеклось, как краска на мокрой бумаге. Краски смешались в ядовито-неоновую грязь, звуки — в пронзительный, сводящий с ума писк. Ощущение падения в бездну, где нет ни верха, ни низа.
Потом — резкий, болезненный толчок. Не в сновидении, а в реальности. Моё тело дёрнулось, ударившись головой о землю. Галлюцинация рассеялась, как дым, но её отголоски ещё бились в висках, смешиваясь с новой, вполне физической реальностью.
Темнота, настоящая, непроглядная.
В этом мире наступила ночь.
Глава 23
Я пришёл в себя от холода. Ледяная сырость земли просочилась сквозь сеть и одежду, пробравшись до костей. Голова раскалывалась словно с похмелья. Обрывки видений — угловатые танки, безликие солдаты, лицо Ваньки искаженное ужасом — ещё плавали в сознании, смешиваясь с реальной тьмой.
Я лежал, пытаясь заставить онемевшие пальцы пошевелиться, нащупать острый камень. Мысль о продолжении работы была туманной, далёкой. Сознание сопротивлялось, тело требовало покоя и не хотело двигаться.
А потом свет включили ровно так же, как выключали накануне: один миг — непроглядная чернота, следующий — тот же плоский, безтеневой, серо-бурый свет заполнил пространство. Посёлок возник из небытия сразу и целиком, в тех же деталях: потухший костёр, шалаши, фигуры людей, начинающих двигаться с той же методичной, безразличной плавностью.
Моё пробуждение, судя по всему, тоже было частью их расписания. Я ещё не успел как следует сообразить, как к моему ложу приблизились те же двое подростков. В их движениях не было ни спешки, ни интереса, ни вообще хоть чего-либо. Они просто присели, и их цепкие пальцы принялись развязывать сложные, тугие узлы сети. Не торопясь, но и не мешкая. Они не смотрели на меня. Их лица были пусты, как у кукол.
Волокна, наконец, ослабли. Сеть стянули, скомкали и унесли. Я остался лежать на холодной земле, не в силах сразу пошевелиться. Мышцы отказывались слушаться, суставы скрипели. Я попытался приподняться на локтях — мир поплыл, в висках застучало.
Следом за подростками пришел тот же взрослый мужчина что кормил меня вчера. В руках — та же деревянная чаша, та же длинная ложка. Ничего не изменилось. Он присел на корточки, его глаза скользнули по моему лицу, не задерживаясь, и уставились куда-то в пространство за моим плечом. Ложка, наполненная густой, бурой, дурно пахнущей массой, приблизилась к моим губам.
Вчерашнее отвращение и понимание вспыхнули с новой силой. Я отпрянул, попытался оттолкнуть его руку. Слабость сделала мои движения вялыми, беспомощными. Подростки, стоявшие сзади, даже не пошевелились. Мужчина просто подождал секунду, пока моя рука упадёт, и с холодной, неумолимой настойчивостью автомата, снова поднёс ложку.
Первая ложка. Тот же вкус жирной земли, плесени и сладковатой, обжигающей горечи. Вторая. Третья. Он кормил меня с той же методичностью, пока чаша не опустела ровно наполовину. Ни каплей больше, ни каплей меньше. Ровно та же доза, что и вчера.
Когда он убрал ложку и встал, первое, что я почувствовал, — нарастающую волну тошноты. Я откинулся на спину, глотая воздух, пытаясь подавить рвотный рефлекс. Следом, как и вчера, пришло тепло. Сначала в желудке, потом разливающееся по всему телу, тяжёлое, обволакивающее. Мысли теряли чёткость. Я видел, как яркие пятна одежд дикарей поплыли и слились в абстрактные узоры. Звуки — их редкие щелкающие голоса, шорох шагов — отдалились, стали приглушёнными.
Они не стали снова связывать меня. Просто оставили лежать там, где я был. Видимо, в их логике обработанный, находящийся под действием зелья пленник не представлял угрозы. Я проваливался в тот же липкий, кошмарный туман, но на этот раз не полностью. Казалось что сознание словно отступило на безопасное расстояние, наблюдая за хаосом в теле со стороны. Тошнота, волны жара, плывущие краски — всё это было, но как будто через слой толстого стекла. Я чувствовал, как тело борется. Не метафорически, а вполне конкретно: желудок судорожно сжимался, пытаясь извергнуть отраву, сердце гнало кровь быстрее, а в голове, сквозь химическую пелену, пробивались остатки мыслей.
Мышление было мутным, как после тяжёлой попойки, но цельным. Я мог складывать мысли в цепочку. «Свет горит. Я лежу. Они меня покормили. Я должен быть в отрубе». Но я не был. Тело вялое, голова тяжелая, но я мог двигать пальцами, мог фокусировать взгляд. И главное — я помнил цель. Помнил зачем я здесь, как тут оказался, и знал что нужно
имитировать глубокий наркотический сон.
Особого труда это не требовало, не двигаясь, я через ресницы наблюдал за посёлком. Картина была точной копией вчерашней: тот же призрачный, плоский свет, тот же костёр, тот же котёл, из которого валил пар. И те же обитатели. Ни одного взрослого мужчины. Только женщины, подростки, дети. Они выполняли свои ритуально-бытовые действия: помешивали варево, чинили сети из чёрного волокна, молча сидели у огня. Никто не подходил ко мне, не проверял. Их программа, видимо, не включала пункт «контроль состояния пленника после кормёжки». Для них я был обработан и отложен до следующего цикла.
Странная, механическая гармония их движений была пугающей. Не было спонтанности, усталости, раздражения. Была эффективность без цели. Они не готовились к чему-то, не радовались, не отдыхали. Они просто «функционировали».
Несколько позже — насколько, я не мог сказать, убаюканный этой однообразностью, в посёлок, со стороны леса, вошли те же пятеро мужчин. Их появление не вызвало никакой реакции у остальных — ни приветствий, ни взглядов. Они просто влились