Я плюнул, пытаясь избавиться от металлического вкуса. Слюна, жёлтая и густая, медленно впитывалась в грязный снег. Мне нужен был обзор. Самым высоким объектом поблизости был торец девятиэтажки. Одна её половина обрушилась, сложившись в гигантскую груду битого камня и торчащих плит перекрытий. Но вторая, та, что смотрела на проспект, ещё стояла. И по её ржавому, облезлому боку, как шрам, тянулась пожарная лестница. До третьего этажа она была сорвана, но выше, судя по силуэту, казалась целой.
Добраться до неё стало отдельным квестом. Пришлось пробираться через завал из обломков, проваливаясь в скрытые снегом ямы, обходя зияющие трещины в земле. Каждый шаг отзывался глухой болью в уже ноющих мышцах. Металлический привкус стал фоном, как шум в ушах. Наконец, я ухватился за ледяную перекладину лестницы. Нижний пролёт действительно висел на честном слове, оторванный от стены. Пришлось лезть по остаткам балкона и карнизу, цепляясь за арматуру, рискуя сорваться в груду острых обломков внизу.
С третьего этажа лестница была более-менее цела, хотя и шаталась под ногами, издавая скрип, который казался невероятно громким в этой гробовой тишине. Я лез, не глядя вниз, сосредоточившись на каждом следующем шаге. Воздух становился ещё холоднее и разреженнее, ветер усиливался, норовя сорвать с хлипких перил. В голове, помимо мыслей о том куда поставить ногу, всплывали обрывки некогда полученных знаний. Тогда, в первый год нашего «попаданства», я перечитал горы старого барахла, в том числе и про это.
«Падение температуры на градус-два за год — ерунда, — пронеслось в голове, пока я перебирался через провалившуюся площадку пятого этажа. 'Год без лета»… голод, мор, но люди выживут. Холод, пробивающий сейчас меня насквозь, был сильнее. Я добрался до седьмого этажа, и ветер уже выл совсем иначе, забираясь под одежду ледяными когтями. Десятилетняя зима. Падение на пятнадцать-двадцать. Снег, лёд, накопление… гибель большинства. Но не всех. Скот в естественных холодильниках… стратегические запасы зерна…
Последние два этажа дались тяжелее всего. Лёгкие горели, в висках стучало, и к металлическому привкусу добавилась лёгкая, но нарастающая тошнота. Я вылез на последнюю площадку, под самую крышу, и прислонился к холодной стене, отдыхая. Потом перегнулся через шаткие перила.
Город лежал передо мной, как труп на вскрытии.
С этой высоты было видно всё, вернее, вся безграничность катастрофы. Город был не просто разрушен, он был стёрт, сглажен. Как будто гигантский раскалённый утюг проехался по нему, а потом всё заморозили. Целые кварталы представляли собой лишь белые, заснеженные поля с тёмными, регулярными буграми — это были этажи домов, сложившихся плитами. Линии бывших улиц угадывались лишь как более узкие провалы между этими буграми. Там и сям торчали одинокие, упрямые остова каркасных зданий. Их чёрные рёбра ржавели на фоне белого безмолвия. Урал, разделявший город на Европу и Азию, просматривался как изогнутый, закованный в серый лёд овраг, берега которого слились с общим хаосом.
На горизонте, там, где должен был быть металлургический комбинат, небо смыкалось с землёй в единой, блёклой, серо-зелёной пелене. Ни единого намёка на жизнь, кроме воющего ветра. Никаких признаков выживших.
Я простоял так несколько минут, впитывая этот вид, этот леденящий душу масштаб тихой смерти. Всё, что я читал, сложилось в единую, безнадёжную картину. Это был не «год без лета». Это было что-то между «десятилетней зимой» и «новым ледниковым периодом». Цивилизация здесь не была отброшена на пятьдесят лет. Она была стёрта. Заморожена и похоронена.
Я в последний раз обвёл взглядом замёрзшее море руин, запоминая это, как запоминают кошмар. Потом развернулся и начал спускаться по скрипучей, ненадёжной лестнице, очень надеясь что портал не закрылся, и я смогу попасть обратно в болотный мир.
Глава 24
Спуск оказался страшнее подъёма. Скрип ржавого железа отдавался в висках, смешиваясь с нарастающим гулом — то ли от ветра, то ли уже от чего-то внутри. Металлический привкус во рту стал едким, тошнотворным, а странное внутреннее тепло теперь отчётливо пульсировало в глубине грудной клетки, как второй, неправильный мотор. Я сползал, а не спускался, цепляясь руками, которые уже плохо слушались, за обледеневшие перекладины. Где-то в середине спуска я оступился, и только резкий, болезненный рывок, распоровший ладонь о торчащую заусеницу, удержал меня от падения вниз, на острые зубы развалин.
На земле я стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои следы — глубокие, беспорядочные ямы в снегу, ведущие сюда от края руин. Обратный путь казался невыносимо длинным. Каждый шаг стоил усилий. Я шёл, почти падая вперёд, ориентируясь по своим же старым отпечаткам, которые ветер уже начал заносить снежной пылью. Мысль о портале была единственным, что заставляло ноги двигаться.
И вот я добрался.
Портала не было. Ни марева, ничего. Только обрывающиеся следы. Мои и другие — свежие, глубокие, двойные борозды, будто волокли тяжёлую поклажу. Они подходили к центру пустоты и тоже обрывались. Дикари притащили очередной лом чужого мира и ушли, захлопнув за собой дверь.
Наверное будь тут не так холодно, я б поискал, побродил вокруг, но ветер выдувал последние искры тепла, и понимая что без нормальной одежды долго не протяну, даже несмотря на свою «особенность», я двинулся обратно к руинам. Без еды еще как-то, но холод…
Я бродил между завалов, заглядывая в чернеющие провалы, откапывая руками заснеженный мусор. Руки мёрзли, теряя чувствительность. Я нашёл несколько замёрзших тряпок, полуистлевший ватник, который рассыпался от прикосновения. Отчаяние начинало подбираться тихой, вкрадчивой волной.
И тогда я увидел почти незаметный, присыпанный снегом спуск рядом с основанием полуразрушенной котельной. Не дверь, а просто пролом в бетоне, ведущий в темноту под землю. Подвал.
Не долго думая, я спустился туда, обломав несколько сосулек. В свете, пробивавшемся снаружи, угадывалось небольшое помещение. Бывшая бойлерная или подсобка. В углу стоял продавленный диван, рядом — массивный деревянный шкаф с покорёженной дверцей. И в самом дальнем углу, прислонившись к стене, сидел человек.
Вернее, то, что от него осталось. Мумифицированный труп. Мужчина в толстой, ватной фуфайке, стёганых штанах, ушанке и валенках. Он сидел, склонив голову на грудь, будто уснул. Руки были сложены на коленях. Смерть настигла его здесь, в этом укрытии, тихо и, возможно, без мучений — во сне.
Я не испытывал ни отвращения, ни особой жалости. Слишком много смертей видел. Это был ресурс. Я подошёл, извинившись мысленно перед незнакомцем,