— Было очень приятно, мадам.
Из тона Монжарде исчезла всякая любезность, он почти не пытался соблюдать какие-то приличия. Врач закрыл дверь за посетителями и с озабоченным лицом направился к своему столу; оперся на него, сделал глубокий вдох и посмотрел в окно.
На выступ приземлился белый крылатый кот. Зверек поначалу оставался неподвижен, затем закрыл глаза и в знак согласия кивнул.
24
Инспектор Фарру продержал Гриффона на набережной Орфевр целый день. У него было полно вопросов, которые следовало задать, проверок, которые следовало провести, и множество моментов, которые следовало выяснить. Он не торопился снимать показания. Гриффон зачастую оставался среди гнетущей обстановки кабинета в одиночестве, ожидая, пока полицейский к нему снизойдет. Несколько раз ему казалось, что о нем забыли.
Для Фарру это был способ продемонстрировать свою власть. Он не шутил, и хотя до сих пор вел себя покладисто, все могло измениться. Все будет зависеть от того, какую позицию займет маг: не желающий сотрудничать свидетель быстро становится подозреваемым. Этого инспектор, конечно, постарался вслух не объявлять. Он лишь намекал на это, привольно тратя время Гриффона. Во время допросов он не проявлял никакой враждебности. Он оставался вежливым, внимательным, дружелюбным; но поступал как ему вздумается, и со временем не считался.
Впрочем, у него не было недостатка в предлогах, чтобы задержать Гриффона и допросить его. С самого начала тот был причастен — более или менее косвенно, конечно, — к делу, которое уже включало в себя кражу со взломом, похищение и убийство, и даже массовую резню, если присчитать бойню на улице Лиссабон. Но к этому добавился тот факт, что Гриффон недавно объявлялся пропавшим без вести. Этьен, обнаружив, что в доме царит беспорядок, а хозяина нигде нет, решил сообщить в полицию. Как и следовало ожидать, расследование тут же взял в свои руки Фарру. Он полностью в него погрузился, когда тем утром к своему удивлению обнаружил Гриффона в «Премьере».
На вопросы о последних сорока восьми часах Гриффон чаще всего отвечал ложью, иногда отмалчивался. Все же он признался, что в ту пресловутую ночь в его доме на него напала горгулья. Нет, он не знал причины, но был убежден, что не выжил бы без помощи Маленького Владыки Снов. Этот последний также принимал его на борту Поезда-Между-Мирами, отсюда его отсутствие в здешних краях в течение двух дней. Чтобы не втягивать баронессу сильнее, чем она уже была замешана, Гриффон скрыл их воссоединение и ничего не сказал о шкатулке с украденной у Рюйкура эмблемой. Он утверждал, что по возвращении на Землю отправился в свой Круг.
Инспектор был слишком умен, чтобы принять эти показания за чистую монету. Но в то же время он догадывался, что лжи ради скрытия собственной вины за Гриффоном нет. Он защищал кого-то еще? Он знал что-то, выходящее за рамки затронутых ими проблем? Быть может… В любом случае, Фарру не мог задерживать его долее, не арестовывая.
Таким образом, ближе к вечеру Гриффон наконец смог вернуться домой…
* * *
Волшебника, как только он вернулся, встретил Этьен, который выразил ему — крайне сдержанно — свою радость и облегчение от того, что снова его увидел.
— Спасибо, Этьен. Надеюсь, мое внезапное исчезновение не слишком вас обеспокоило.
— Все хорошо, Месье, раз вы наконец вернулись. Месье знает, что мне пришлось сообщить полиции об исчезновении Месье…
— Да. Вы правильно поступили. Не волнуйтесь.
Отдав ему трость и котелок, Гриффон прислушался. Ему показалось, что он слышит разговор в гостиной.
— Это Мадам, она принимает месье Фалисьера, — объяснил слуга.
— Гостей в моем доме сейчас принимает мадам?
— Я полагал, что мадам здесь в своем доме, поскольку мадам… это Мадам, если я правильно понял Месье. Это было бы не лишено логики.
— Действительно, — признал Гриффон. — Я полагаю, что мадам разместилась со всем оружием и багажом…
— Да, Месье. Мадам заняла комнату, которая раньше была комнатой Мадам. Как мне сказала Мадам.
— Мадам верно сказала.
— А слуг Мадам я разместил в маленькой комнате наверху, Месье.
— Слуг Мадам?
— Люсьена и Огюста, Месье.
— Ах да…
Гриффон вошел в гостиную. Фалисьер и баронесса, сидя у камина, вели наиприятнейшую беседу.
— Луи! — обрадовалась Изабель де Сен-Жиль. — Вы прибыли как раз вовремя: мы собирались поужинать.
— Поужинать? Где же?
— Конечно же, здесь!
Бывший дипломат встал, чтобы пожать руку другу, выразив искреннюю радость:
— Я рад снова вас видеть, Луи. Искренне рад.
Он объяснил, что, будучи обеспокоен странным исчезновением Гриффона, в поисках новостей отправился днем в «Аквамарин-Премьер». Там ему сообщили о возвращении пропавшего, и он немедленно приехал сюда в момент, когда баронесса обустраивалась.
— Разумеется, я пригласила Эдмона на ужин, — кивнула Изабель.
— Разумеется… — подтвердил маг.
Он опустился в кресло и принял стакан портвейна, любезно поданного ему Фалисьером.
— Я снова заняла свою комнату, — сказала баронесса. — Заметила, что вы ничего там не меняли. Так деликатно с вашей стороны…
— У меня не было скорее времени, чем желания.
— За восемь лет?
Гриффон пожал плечами и сменил тему:
— Не сердитесь на меня, Эдмон, но я измотан и мечтаю только о ванне. Вы сможете подождать с ужином?
— Ну конечно. Прошу вас, это совершенно естественно.
— Благодарю.
— Зато ужин наверняка не сможет подождать, — подчеркнула баронесса.
— Уверен, что сможет.
Гриффон встал и крикнул:
— Этьен!
Слуга прибыл без промедления.
— Месье?
— Приготовьте мне ванну, пожалуйста?
— Хорошо, Месье. А ужин?
— Позже, Этьен… Позже… — устало сказал Гриффон, прежде чем уйти.
Прошло несколько секунд, затем Изабель де Сен-Жиль повернулась к Фалисьеру и заметила:
— Этому дому не хватает жизнерадостности, вы не находите?
— Это очевидно, — ответил Азенкур, проникая из сада через полуоткрытое окно. — Но не переживайте, вот и я… Я очень рад снова вас видеть, мадам.
* * *
По просьбе баронессы ужин был подан в малой гостиной. Гриффон сидел во главе стола, с Изабелью по правую руку от него, и с Фалисьером — по левую; Азенкур сидел напротив на высоком табурете. Вино помогло наладиться и жизнерадостности, и чувству близости. Как это часто бывает при дружеских встречах после долгих разлук, началось с припоминания веселых случаев — знакомым всем наизусть, но с удовольствием переслушиваемых вновь. Память — крепкий цемент. Настолько крепкий и долговечный, что ностальгия порой надолго переживает дружбу. Она даже может подменить ее и обмануть нас. Сколько раз мы слишком поздно понимали, что нас больше ничего не связывает с тем или иным человеком, кроме памяти об ушедших временах? Когда эта мучительная мысль приходит в голову, время словно совершает скачок вперед, и